Несовершенство

Дома первым делом меняю в пионах воду. Вчера, пока меня не было дома, они грустно повесили головы и уронили на столешницу три розовых лепестка. Цветы уже раскрылись до максимума, развернули потемневшие листья, и теперь им осталось от силы пара дней. Это вызывает во мне тревогу и неясную глухую тоску. Словно тогда, когда я всё же буду вынуждена отправить букет в мусорное ведро, всё закончится. Хотя я сама не могу объяснить себе, что значит «всё», если между мной и Алексом формально нет и не было никаких отношений.

Утро занимаю работой. Снова с удовольствием погружаюсь в свои проекты. Отвечаю на электронные письма, извиняясь за неделю молчания. Отправляю нужные документы, созваниваюсь с исполнителями с личного телефона, поскольку рабочий мне больше недоступен. Связываюсь с отделом управления персоналом и узнаю́, что единственный кандидат для работы в Италии провалил собеседование.

А чего ещё было ждать? Проблемы, пущенные на самотёк, редко разрешаются благополучно. Следовало искать сотрудника само́й, и собеседования проводить тоже само́й, а вместо этого я занималась тем, что пыталась выпутаться из устроенных мне Ником неприятностей.

Захлопываю ноутбук и устало откидываюсь на спинку компьютерного кресла. Мне нужны документы из офиса по Туринскому проекту, но просить отца отдать их бессмысленно. Он и так, должно быть, уже пожалел, что поддался моим уговорам. Какое-то время я задумчиво постукиваю пальцами по столу, но мозг отказывается генерировать какие-нибудь идеи.

После обеда собираюсь на приём к эндокринологу так тщательно, как не собиралась даже на «не свидание» с Алексом. В ожидании встречи с врачом долго выбираю платье — вся одежда кажется не соответствующей настроению: мрачно-тревожному. Долго стою в одном белье перед одёжной стойкой, перебирая вешалки, и останавливаю выбор на лёгком платье до колена и жакете. В сумочке-шопере легко находится место копиям результатов анализов крови и блокноту с измерениями глюкометра.

Необходимость следить за сахаром в течение нескольких дней дней успела превратиться в ненужную и раздражающую рутину. А глюкометр — в монстра, постоянно требующего кровавых жертв. Капля крови спросонья, капля — через каждые два часа после еды. Подушечки пальцев на левой руке покрылись отметинами и потеряли часть чувствительности. Теперь я зависима от цифр на дисплее: слишком низкие, почти норма, слишком высокие. Раньше меня контролировал отец, а теперь контролирует сахар — не я его, а он меня. Я словно снова заперта в клетке, только на этот раз — из крови и цифр.

Зато Лекс за меня волнуется.

Это то самое зато, которое помогает мне держаться и не растерять вместе с остатками оптимизма желание продолжать эту бесполезную борьбу.

Эндокринолог, вопреки ожиданиям, оказывается миловидной и улыбчивой женщиной, чей возраст примерно около сорока. И вопросы она задаёт правильные:

— В семье есть диабетики? Какого типа? Когда впервые почувствовали симптомы гипогликемии? Какой сахар натощак? Соблюдаете ли диету?

Стараюсь не проводить аналогии с допросом и честно отвечаю на каждый. Рассказываю о самочувствии, сознаюсь в нарушении режима питания и отсутствии спортивной нагрузки.

— Сдайте анализ на инсулин и гликированный гемоглобин, — советует доктор, делая отметки в медкарте. — Добавьте физическую активность, желательно кардио, в идеале — сайкл, но перед занятиями замеряйте уровень сахара.

Все эти рекомендации я мысленно отмечаю в голове. И с приёма выхожу, чувствуя, что голова доверху переполнена мыслями. Каждая из них имеет собственный звук, как у музыкального инструмента: те, что о диабете — звучат торжественно, как трубы; те, что о пропаже Сахарова и о странностях в его поисках — словно барабаны бьют тревожно и быстро; мысли о работе — фортепиано, они звучат отрывисто, громко и агрессивно. Есть ещё скрипка — то печально-тоскливая, то трогательно-нежная. Это мысли об Алексе. Всё это смешивается сплошной разноголосицей — ничего не разобрать.

Поэтому какое-то время, не спеша отъезжать от больницы, я сижу в машине и пытаюсь разложить всё по полочкам. Диабет отодвигаю в сторону — благодаря врачу у меня теперь есть план действий и запись на следующий приём. Сахарова Лекс сказал мне не искать, и я послушно не ищу, предпочитая ему довериться. С работой всё сложнее: нужно достать документы и решить что-то с Италией.

В бардачке Гелендвагена есть миндаль в глазури из старых запасов, и я, несмотря на запрет, всё же достаю несколько орехов. Жую медленно и с удовольствием. Думаю. И вскоре в сознании не просто проясняется, а даже вырисовывается чёткий план действий.

Постукиваю пальцами по рулю. На часах начало седьмого. Я в десяти минутах езды от офиса Альянса. В офисе повсюду камеры, но есть несколько слепых зон, о которых известно лишь службе охраны и руководству компании. Ими воспользовался Сахаров в день своего исчезновения. Дверь его кабинета как раз расположена в одной из таких зон. И если в свой кабинет я не попаду, то в кабинет Ника вполне могу попасть, оставшись незамеченной. Как мой помощник, он имел копии всех нужных мне документов.

Удивляюсь собственной хитрости и отчаянности. Пару дней назад тайно пробраться в собственный офис, словно какой-нибудь преступнице, мне даже в голову не приходило, а теперь — пожалуйста. Правду говорят «как корабль назовёшь, так он и поплывёт».

Представляю себя коварным грабителем, отчаянным и опасным. Поставив машину на соседней с офисом Альянса парковке, терпеливо дожидаюсь, пока разъедутся усталые и измученные рабочим днём сотрудники. Машина за машиной, они покидают площадку перед высоткой. Последним, когда солнце уже приготовилось нырнуть в море, с парковки выезжает тонированный Эскалейд отца.

Набираясь решимости, я несколько минут переминаюсь у Гелендвагена с ноги на ногу. Тереблю пальцами связку ключей. Этот — от запасного выхода. Этот — от моего кабинета. Этот — от кабинета Ника. Ощущаю себя настоящей злодейкой, хотя и понимаю, что самое страшное, чем может закончиться моя вылазка — это звонок службы охраны отцу. Отважившись, наконец, направляюсь к зданию, но останавливаюсь, когда на эту же парковку — почти пустую, въезжает знакомый чёрный Краун.

— Да ты издеваешься! — бормочу я, глядя на то, как Лекс паркует автомобиль рядом с моим, выходит из машины и шагает ко мне.

Одет он так же, как и с утра, разве что пиджак на плечи накинут, а на поясе знакомая пистолетная кобура. Останавливаясь на расстоянии шага, Волков интересуется: