Несовершенство

Глава 26. Бонни и Клайд

Under The Pressure — The Score

Утро среды скомкано из-за очередной трели «дежурного» телефона, вынудившего нас обоих нехотя разомкнуть объятия, в которых так сладко спалось. После этого Лекс долго разговаривает на лоджии, жестикулируя зажатой в руке сигаретой. Понимаю, что как только он положит трубку, тут же умчится на вызов, даже не позавтракав, я наскоро жарю яичницу-глазунью и подогреваю хлеб в тостере.

— Извини, конфетка, поесть я не успеваю, — Волков на ходу натягивает брюки. — Но ты позавтракай спокойно, не торопись.

Ловлю его за локоть, пока он не успел засунуть руку в рукав рубашки:

— Я не стану завтракать без тебя. А мне обязательно нужно, ты же знаешь, — обиженно надуваю губы и заглядываю ему в глаза — манипулировать мне вчера слишком понравилось: — Пять минут ничего не изменят, Лекс, пожалуйста.

Он уступает, но яичница исчезает с тарелки за четыре минуты. Ещё пять требуется для того, чтобы одеться. Две — чтобы спуститься в лифте, где я с улыбкой читаю сообщение секретаря о том, что мне снова открыт доступ к серверу Альянса и электронной почте. На парковке останавливаемся у стоя́щих рядом чёрного Крауна и белого Гелендвагена, осознав, что машины ни один из нас заранее не завёл. Оба мотора подают голоса синхронно. Первый — мурлычет, второй — рычит. Мы с Алексом просто стоим рядом с машинами и друг другом, не желая расставаться. Тянем время, пока прогреваются оба мотора — хороший предлог. Волков закуривает и, кажется, собирается что-то сказать, но появившийся, будто из ниоткуда мальчишка сбивает его с мысли:

— Дайте, пожалуйста, сто рублей, а я вам стекла на машине протру! — тараторит он.

Парнишка не похож на бездомного, но выглядит неухожено: волосы растрёпаны, а на футболке пятно. В руках у него, действительно какая-то тряпка, но уж больно грязная — такой не то что стёкла, даже колёса протирать не желательно. Но парнишка полон энтузиазма, несмотря на собственный потрёпанный вид. И глядя на его улыбку, я ловлю себя на жалости. Будь у меня с собой наличные деньги — я бы дала, не раздумывая, хотя просил он не у меня, а у Волкова. И тянется со своей тряпкой именно к Крауну, потому что для того, чтобы достать до Гелендвагена его роста не хватает.

— Не трожь стекло, — Лекс успевает ухватить энтузиаста за шиворот до того, как грязная тряпка оставит следы на стекле его машины. — Отожмёшься пятнадцать раз — дам.

Усмехаюсь. Сахаров в таких случаях ограничивался надменным: «кыш отсюда, мелкий».

— Прямо здесь? — хмурится мальчишка. — На асфальте больно!

Вчера, пока я лежала с температурой, лужи успели высохнуть и асфальт сухой, но пыльный.

— Мне тоже деньги не за красивые глаза на работе выдают, — усмехается Волков. — Ну так что, согласен?

Он всё же решается, и, положив ладони на тряпку (хоть тут она пригодилась), энтузиаст начинает отжиматься.

— Один, два, три.. — вслух считает Лекс, и повышает голос: — Руки шире! Четыре, пять, спину выпрями, чтобы не провисала!

Из него получился бы неплохой тренер. Мне определённо нравится этот командный голос. И определённо нравится Лекс. Вчера у меня не было сил думать о нём в этом контексте, но с утра снова есть, и я рассматриваю Волкова, застывшего со скрещёнными на груди руками: рубашка красиво натянулась на плечах, в светлых волосах путаются первые солнечные лучи, из-под закатанных рукавов вьётся по предплечьям узор вен и мышц.

— Не могу! — ноет мальчишка, когда счёт достигает девяти.

— Через «не могу», — сурово отзывается Лекс. — Давай вместе.

И преспокойно опускается на асфальт ладонями, прямо в рубашке, брюках и туфлях. Продолжает считать:

— Девять, десять, одиннадцать, двенадцать..

С такой поддержкой школьник на дрожащих руках и с видимым трудом, но всё же дотягивает до заветных пятнадцати. Поднимается на ноги, но теперь сам восхищённо считает для Лекса:

— Шестнадцать, семнадцать..

До этой секунды я не подозревала, что отжимания — это целое искусство. Когда тело вытянуто прямой линией, а грудь почти касается асфальта. Кажется, у нас с мальчишкой даже рты от восторга приоткрылись. И понимаю же, что Волков рисуется и бравирует, но не могу не признать, что делает он это красиво. Настолько красиво, что мысли мои в этот момент далеки от отжиманий, а картинки в голове такие, что молнии положено поразить меня прямо сейчас, несмотря на солнечное утро.

Дойдя до тридцати, Лекс поднимается и невозмутимо оттряхивает руки, а я исчезаю в салоне Гелендвагена. Это передышка для того, чтобы скрыть румянец и стереть с губ восторженную улыбку. А через мгновение, подавая Волкову упаковку влажных салфеток, я почти так же невозмутима, как и он.

— Держи, заслужил, — Лекс подаёт мальчику банкноту, а тот расплывается в широкой улыбке:

— Ого, пятьсот! Спасибо!

И уносится вприпрыжку, не забыв ухватить с асфальта тряпку.

— Ты, кажется, очень спешил, — напоминаю я, когда мальчишка убегает, а мы снова остаёмся вдвоём.

Оба двигателя уже достаточно прогрелись, чтобы можно было ехать, но мы оба застыли друг напротив друга, медлим, и никуда не едем.

— Спешил, — кивает Лекс и внимательно смотрит на меня.

Дыхание у него после отжиманий до сих пор сбившееся и моё отчего-то пытается подстроиться под этот ритм. Поцелуй на прощание сейчас пришёлся бы к месту, но я вижу в голубых глазах отражение сомнений. Ещё бы, я ведь сама его оттолкнула. Сейчас всё иначе, и шаг в его сторону должна сделать я. Но я тоже не решаюсь, а Волков, впервые на моей памяти, первым отводит взгляд.

— Хорошего дня, конфетка, — произносит он и садится в машину.

С парковки мы выезжаем вместе, но на площади разъезжаемся, напоследок мигнув друг другу фарами. И всю дорогу до дома я старательно пытаюсь выбросить мысли о Лексе из головы, или, хотя бы за неимением других вариантов, отодвинуть их в дальний угол сознания. И то и другое оказывается одинаково тщетным. Волков нужен мне — теперь я осознаю это совершенно точно. Нужен любым, независимо от обещаний и статуса наших отношений. Независимо от того, сколько времени мы сможем проводить вместе. Времени, сколько бы его ни было, всегда слишком мало.

И самое интересное открытие в том, что я тоже нужна Лексу, хоть он ни разу и не сказал этого вслух. Его прикосновения, его поведение, его забота обо мне — всё это говорит само за себя.