Несовершенство

Он не во сне, а наяву — склонился надо мной в полумраке. Касается лба прохладными губами. Но это просто я — горячая. Судя по светлому пятну рубашки, Волков только пришёл. На часах полтретьего ночи.

— Можешь принести воды, пожалуйста, — прошу я почему-то шёпотом, хотя будить здесь, кроме меня, некого. — Только тёплой.

Завернувшись в одеяло, как в кокон, сажусь на кровати, чтобы напиться. Мышцы неприятно ломит, а голова тяжёлая, как после алкоголя. Отрешённо смотрю, как Волков, сначала уходит курить на лоджию, потом — умываться, а после, забрав у меня кружку, скидывает одежду на диван и оказывается рядом. Укладывает меня обратно в постель и забирается под одеяло. Словно чувствуя, что каждое прикосновение для меня сейчас болезненно, он просто накрывает мой горячий лоб прохладной рукой. Рядом с Лексом тепло и, слушая его дыхание и мерный шум дождя, я снова засыпаю. На этот раз спокойно, без снов.

Следующие несколько раз я просыпаюсь одна. Сознание в каком-то липком бреду. Тело бросает то в жар, то в холод. Колкие мурашки сменяются испариной. Очевидно, я всё же успела простыть, может, вчера, а может, раньше. За окнами уже рассвет, и дождь закончился. Думать о чём-то сложно, и я то просто лежу, бессмысленно разглядывая белый потолок, то погружаюсь в тяжёлую вязкую дремоту, из которой меня выдёргивает щелчок дверного замка.

— Как ты? — интересуется Лекс, заметив, что я не сплю.

Он оказывается рядом, едва скинув туфли в прихожей. Сонно отзываюсь:

— Нормально.

— Ты не брала трубку, и я волновался.

Осознание этого факта вызывает слабую улыбку. Он беспокоился обо мне. Кажется, мой телефон остался в сумке ещё со вчерашнего вечера, о чём я сообщаю Волкову, и он тут же его приносит.

— Проголодалась? — Лекс склоняется ниже, касаясь губами моего лба, но выводами делиться не спешит. Сообщает вместо этого: — Есть бульон, будешь?

— Ты варил бульон? Сам?

Это представляется сложно. Но Волков усмехается и качает головой:

— А что тебя удивляет? Было бы время — сварил бы сам, я умею. Но этот бульон ещё круче — его мама готовила.

Я осторожно сажусь на кровати, а Лекс помогает поудобней устроиться на подушках. Переспрашиваю, опешив ещё больше:

— Ангелина Волкова варила бульон? Для меня?

— Папа тоже в шоке, она редко появляется на кухне, а тут такое событие. — Он со смешком открывает термос, выпустивший облачко белого пара, и наливает из него бульон в кружку. Протягивает мне. — Но получилось вкусно, правда. Она заставила меня дегустировать.

Кружка приятно греет руки. Я втягиваю носом исходящий от неё аромат и чувствую, как понемногу просыпается чувство голода, о котором я до этой минуты не подозревала. Пью маленькими глотками, пока Лекс ненадолго уходит на кухню, но вскоре возвращается с кофе. Садится на край кровати. Улыбается.

— Вы помирились? — буднично интересуюсь я.

Понимаю, что после бульона от новых допросов со стороны Волковой я не отверчусь, но он правда вкусный и, наверное, того сто́ит. Или я просто слишком голодная.

— Не то что совсем, — отзывается Лекс. — Наверное, мы где-то на пути к примирению. Я ведь и сам давно пожалел о том, что мы перестали общаться. Но иначе не получилось дать ей понять, что я уже достаточно взрослый, и не сто́ит отчитывать меня, как школьника. На манипуляцию следует отвечать манипуляцией.

Ещё одно из его правил. Он тоже истинный сын своих родителей. Вот, значит, для чего это всё. Значит, шесть лет назад, столкнувшись с проблемой, подобной моей, Волков решил её слишком радикально. Я сама не сумела бы разорвать отношения с родителями, пусть даже временно. Поступиться свободой гораздо проще. Но это означает, что Лекс и правда давно искал повод помириться, а я просто стала этим поводом. Не потому, что что-то для него значу, а потому, что шесть лет — это слишком долгий срок.

— Она своеобразная, — произношу я с улыбкой, и это звучит почти как комплимент.

— Более чем. — Лекс кивает и смеётся. — Папа обычно говорит, что у него двое детей: Лекс и Геля. Поэтому и к нашей ссоре он отнёсся спокойно.

Интересные у них отношения. Но семья Волкова мне нравится. Не потому, что моё расположение к Лексу распространяется и на его родителей. Просто общение с ними по-настоящему приятное и комфортное, а Ангелиной я вообще втайне восхищаюсь. Какое-то время, пока пью бульон, мы с Алексом разговариваем, а потом он снова уезжает на работу, взяв с меня клятвенное обещание отвечать на его звонки.

Между тем пропущенных звонков от него всего два. Ещё один — от мамы и один, что странно, от отца. Собираясь с силами, чтобы им позвонить, я сперва отвечаю на сообщения Милане. Рассказываю о том, что немного простыла. Отвечаю отказом на предложение приехать помочь. Заверяю, что уже чувствую себя гораздо лучше и к свадьбе точно поправлюсь. А после этого, всё же справившись с тревогой, набираю номер отца:

— Где ты? — с ходу обеспокоенно спрашивает он, а я мысленно включаю индикатор, определяющий уровень его контроля над моей жизнью. Сейчас он где-то на пятидесяти процентах, но папа с удовольствием докрутит его до ста. — Почему ты не ночевала дома?

Ах, вот оно что. Соседи сдали: в доме справа от меня живут родительские знакомые. Но о том, что они докладывают отцу о моём местонахождении, узнаю́ впервые. Отзываюсь спокойно:

— Потому что я ночевала в другом месте, пап.

— В каком ещё другом месте? — ворчливо интересуется он.

Держа трубку у уха, наливаю себе ещё бульона. Он лучше любого лекарства. Моё демонстративное спокойствие действует на отца раздражающе, поэтому я продолжаю придерживаться выбранной стратегии:

— В том, в котором мне хорошо.

Папа догадывается о том, что я с Алексом. Более того, то, что для них с мамой Лекс — зло во плоти, даже играет мне на руку. Они домыслили о нём столько всего, что теперь мне просто нужно не опровергать его монструозность и неподходящесть в их глазах. И я не опровергаю. Даю папе высказаться, но сегодня он предсказуем:

— Если переедешь к нам сегодня же, я разрешу тебе вернуться к работе с завтрашнего дня, Вали. — Он открыто манипулирует, считая это предложением, от которого невозможно отказаться.

И ещё вчера, возможно, так оно и было. Но что-то изменилось во мне. То ли я поняла что-то вчера, на маяке, то ли Ангелина добавила в бульон какой-то волшебный, придающий смелости, ингредиент.

— А ты и так разрешишь, — непривычно дерзко заявляю я, внезапно осознав, что тоже могу манипулировать: — Если не хочешь, чтобы Нестеров прекратил сотрудничество с Альянсом.