Несовершенство

Да, я иду ва-банк, и Марк, предлагая помощь, ничего такого не говорил. Но я мысленно спросила себя: «а как бы поступил Волков на моём месте?». Ответил бы манипуляцией на манипуляцию. Радикально? Может быть. Но действенно.

— А с чего бы ему разрывать сотрудничество? — недовольно переспрашивает отец.

— Он знает о моём отстранении и предлагал поговорить с тобой, но я сказала, что мы с тобой способны разобраться сами, не вынося это за пределы семьи.

Собеседника моё поведение удивляет и настораживает. Он даже не сразу находит что ответить. Подумав какое-то время, он с абсолютно несвойственным ему сомнением уточняет:

— А мы способны?

— Конечно. Я с завтрашнего дня выхожу на работу и сообщаю Марку о том, что в его беседе с тобой нет никакой необходимости.

Архистрой — важнейший партнёр Альянса, такими не разбрасываются. А мои отношения с Нестеровым с некоторых пор куда лучше папиных. Он усмехается, кажется, даже одобрительно. Я даже на секунду успеваю поверить в то, что у меня получилось, но ответ получаю отрицательный:

— Нет, Вали. Пока ситуация с Сахаровым не получит логического завершения, от работы ты отстранена, а твоё появление в офисе компании нежелательно. Но я готов предоставить тебе доступ к серверу и электронной почте для удалённой работы, чтобы ты не вздумала больше жаловаться Нестерову.

— Хорошо, — легко соглашаюсь я, вместо того, чтобы возмущённо воскликнуть, что никому я не жаловалась.

Всё же это маленькая, но победа. Тем не менее даже этот малюсенький акт неповиновения ощущается так, словно я несколько часов подряд собственноручно вагоны разгружала. Поэтому, выпив ещё бульона, снова засыпаю на несколько часов.

Открываю глаза, когда за окнами снова темно. Зато полоса света падает в комнату из коридора, а с кухни доносятся аппетитные запахи и многообещающие шорохи. Температура окончательно спала, и, несмотря на слабость, я вылезаю из-под одеяла. На носочках пробираюсь на кухню.

Стоя у плиты, Лекс не замечает меня. Он в одних спортивных штанах, спущенных ниже ямочек на пояснице. Какое-то время я разглядываю рельефную спину, борясь с желанием сделать что-нибудь сумасбродное: обнять его сзади, или закрыть глаза и спросить «угадай кто?» Болезнь отступила, и я снова ощущаю себя живой и настоящей. И довольной.

— Как ты? — интересуется Волков, каким-то образом ощутив моё присутствие.

— Ты сегодня рано.

Усмехаюсь, заметив, что на простреленных настенных часах всего-то начало одиннадцатого. Заглядываю из-за его плеча на содержимое сковороды, которое выглядит так же аппетитно, как и пахнет — курица в сливочном соусе со шпинатом и половинками помидоров-черри.

— Я полночи работал. — Лекс не ощущает в моих словах сарказма. — Сейчас поужинаем — и спать.

В подтверждение собственных слов он широко зевает, прикрывая рот свободной от большой деревянной ложки рукой. От его взъерошенных волос, от тёмных кругов, обозначившихся на лице, от усталости, читающейся в каждом жесте, в груди болезненно щемит: не то жалость, не то снова непрошенная нежность. Лекс же действительно погряз в работе и моих проблемах.

— Хочешь, помогу? — предлагаю я с готовностью. — В отличие от тебя, я весь день проспала и набралась сил.

— Всё уже готово, конфетка. Если хочешь помочь — подай плоские тарелки.

Я повинуюсь, и через несколько минут мы устраиваемся за столом, среди папок с делами, обрывков протоколов и карандашных заметок. Сидим друг напротив друга, отрезаем от куриного филе горячие куски и едим. Молча. И пережёвывая мясо, я размышляю о том, что не будь мама изначально настроена против Лекса так категорично, он бы наверняка ей понравился. С его склонностью к здоровому питанию и спорту они точно нашли бы общий язык. Но нет — ей подавай Сахарова, который «нашего круга». Да не хочу я быть в таком круге! Вообще, ни в одном круге, где нет Лекса, быть не хочу.

— Чего ты хмуришься? — без труда улавливает он моё настроение.

— Ничего, — бормочу я, доедая остатки соуса из тарелки — не озвучивать же ему собственные мысли.

Он отвечает усталой усмешкой. Убирает тарелки со стола, сам моет посуду, пока я наливаю чай, пить который мы уходим на лоджию. Почему-то пить чай именно там, глядя на раскинувшийся внизу город, приятнее. Это как телевизор, только гораздо интереснее: сверкают огни фонарей и светятся разноцветными квадратиками окна, несутся по дороге автомобили и горят яркими пятнами вывески. Вид успокаивает, напоминая о том, что жизнь продолжает идти своим чередом, делая наши проблемы мелкими, почти незаметными на фоне не прекращающегося ни на мгновение ритма городской жизни.

Чтобы не мёрзнуть, я заворачиваюсь в одеяло и с ногами забираюсь в кресло. Лекс курит, облокотившись о широкий подоконник. Сейчас нам даже молчать вдвоём хорошо. Мы так и остановились на том рубеже, который не сумели перешагнуть, но пока оба слишком устали, чтобы предпринимать какие-то шаги в его сторону.

Волков зевает всё чаще, а глядя на него, зеваю и я. В конце концов, не выдержав, легко отбираю у него, сонного, очередную сигарету и тушу в переполненной пепельнице. Он сопротивляется слишком вяло. И когда мы отправляемся спать, закрывает глаза, едва, голова касается подушки. Притягивает меня спиной к себе, легко касается губами волос на моей макушке. Но мне не спится.

— Лекс, — шёпотом зову я и напоминаю: — Ты обещал рассказать, почему для тебя важно, чтобы я записалась к врачу.

— Серьёзно, конфетка? Сейчас? — сонно бормочет он. — Давай завтра, а?

— Завтра снова будет не до того. Или это долгая история?

— Нет, конфетка, — в его тоне не то досада, не то раздражение. — История короткая, даже слишком. Ты ведь уже успела понять примерную суть моей работы? Мы расследуем то, обо что другие службы не станут марать руки. Чувствительность к чужому горю, боли и к смерти в целом притупляется очень быстро. Но каждый следователь запоминает свой первый выезд — детально: ощущения, запахи, мысли. Остальные стираются и идут сплошной чередой, выделяясь лишь чем-то наиболее кровавым или эффектным.

Уже поняла, к чему он клонит, и даже сомневаюсь в том, хочу ли услышать ответ до конца, но Волков не собирается меня жалеть. Его ладонь замирает на моём бедре, а сам он продолжает:

— Моим первым выездом был осмотр трупа девушки. Молодой, красивой, с большими планами на жизнь. Она погибла в спортзале — в конце силовой тренировки потеряла сознание, а скорая, долго ехавшая из-за пробок, помочь ничем не смогла.