Несовершенство

Глава 24. Птички в голове

The Old World — Brian Delgado

Волков отвозит меня домой, не говоря ни единого слова. Стёкла в салоне запотевают, от влажной одежды идёт еле заметный пар. Внутри паршиво и пусто оттого, что на этот раз я сама оттолкнула Лекса. И осознание того, что я поступила правильно, никак не помогает.

У дома я не прошу его остаться, а сам он не предлагает. Прощание получается сухим и коротким, словно это не мы меньше часа назад не могли разорвать объятий и вообще казались друг другу половинами чего-то целого и неразделимого. Лучше остановиться сейчас, чем страдать потом. Потому что тоска по Алексу, если мы расстанемся, не сравнится с тем, что я чувствовала при расставании с Ником. У меня уже сейчас ощущение, будто из сердца вырвали огромный окровавленный кусок, и сейчас оно еле бьётся, разбитое и израненное. А между нами даже не было ничего. Так как бы я страдала, если бы было?

Гостиная встречает тишиной и темнотой, а под ногами тут же натекает с одежды целая лужа. Я раздеваюсь, выжимаю платье и привычно меняю воду в пионах — они впервые стоят так долго, свежие и прекрасные. Не плачу, хоть и снова хочется. Просто понимаю, что, если начну — не остановлюсь. Принимаю горячий душ, чтобы согреться, и забираюсь под одеяло — уставшая и опустошённая. Сил нет, как при гипогликемии, но это просто сонливость, и утром пройдёт. Интересно, Лекс чувствовал то же самое, когда уехал с того несостоявшегося свидания?

Сны приходят мутные и путанные, ничего не разобрать. Я словно тону в них, как в тёмной воде. Они липнут ко мне, удерживают, обвивают конечности, словно холодные водоросли.

Зато не яма с землёй и не Лекс-в-одном-полотенце.

С рассветом пустота не уходит, но становится какой-то знакомой, что ли. Правильной. Нужной. Моей. И я принимаю её, привыкаю, начинаю считать новой частью себя. Измеряю сахар и завтракаю более-менее правильно, хоть и совсем невкусно, но что значит вкус, когда внутри паршиво? Зачем он нужен вообще?

В комитет собираюсь без большого энтузиазма — джинсы, кроссовки и худи сегодня соответствуют моему настроению и состоянию как нельзя лучше. Вызываю такси. За ночь дождь кончился, но лужи на улицах просто огромные, а небо серое, как и вчера, поэтому начало следующего ливня — вопрос времени. Сейчас такая погода отражает меня саму и кажется очень гармоничной?

«Хочешь, будем плакать вместе? — спрашивает Владивосток шуршанием колёс по мокрому асфальту и добавляет хвастливо: — Я вон какие тучи для тебя приготовил!»

Но несмотря на то что тучи внутри меня наверняка более впечатляющие, я не стану лить слёзы и позволю вихрю событий этого дня разогнать их. Мне ведь вернут Гелендваген — а это уже повод для улыбки. Поэтому Ангелину Волкову я встречаю с улыбкой, но в ответ получаю заинтересованный взгляд.

— У тебя что-то случилось? — спрашивает она, кажется, я не очень хорошо умею скрывать эмоции.

И всё же отзываюсь преувеличенно жизнерадостно:

— Всё в порядке, Ангелина Викторовна. А когда вернут машину, будет ещё лучше.

Видимо, наш вчерашний побег с праздника вышел слишком заметным и слишком многообещающим. Оглядываю парковку, но чёрного Крауна на ней нет. Лекс редко опаздывает, скорее всего, умчался на очередное происшествие.

Лезть ко мне в душу Ангелина Викторовна не собирается и, поняв, что посвящать её в подробности вчерашнего я не собираюсь, бодро шагает к входу в здание. На ней вчерашняя вечеринка не оставила заметных следов — мать Алекса привычно уверена в себе, горда и надменна. И дверь в кабинет Прокопьева открывается от лёгкого толчка носком её красной лакированной туфли.

— Игорь Владимирович, — расплывается Волкова в плотоядной улыбке, а я наблюдаю за тем, как меняется лицо хозяина кабинета: хмурятся брови и опускаются уголки губ. — Мы немного задержались, как видите, зато у вас было время, чтобы всё подготовить.

Он тоже кисло здоровается и кивает:

— Ангелина Викторовна, Валерия Игоревна, проходите.

Волкова уже вошла, не дожидаясь от него приглашений, а я вхожу следом. Усаживаясь за один из стульев, интересуюсь:

— Как продвигаются поиски Сахарова?

— А почему вы спрашиваете? — вскидывается он. — Или знаете где он, и можете сообщить?

— Потому что мы желаем, чтобы в отношении Валерии Игоревны побыстрей прекратили уголовное преследование, — с нажимом произносит Ангелина, отвечая вместо меня.

Недовольным взглядом она прожигает в лысеющей макушке Прокопьева дыру, и тот суетится, стремясь закончить с документами побыстрее. Помимо необходимости поставить подпись в постановлении о передаче вещественного доказательства на ответственное хранение, я знакомлюсь с экспертизой, результаты которой указывают на то, что кровь из салона моей машины с большой долей вероятности является кровью Сахарова. Меня так и подмывает спросить о том, почему никто из следователей, кроме Волкова, не был в том доме в лесу и не изъял ничего в нём, но я молчу. Лекс ведь просил больше не лезть в поиски, и я не лезу.

Освободившись, следую за Ангелиной к выходу, пока она объясняет, где и как я могу забрать машину. Слушаю вполуха, разрываясь от желания заглянуть в кабинет Волкова и необходимости этого не делать. Во-первых, возможно, его там нет, во-вторых, он меня туда не звал, а в-третьих, я сама вчера дала понять, что нам не сто́ит продолжать общение.

— Давай довезу до стоянки, — предлагает Ангелина, но поскольку это в центре, я отказываюсь, решив пройти пешком.

Так я и прогуляюсь, и развеюсь, и не рискую нарваться на новый допрос — вижу ведь, что относительно наших с Лексом отношений, её снедает любопытство. При этом соваться с прямыми вопросами она не станет, лишь надеется, что я поведаю ей сама. Возможно, я и поделилась бы, будь у меня что рассказать. Но хвастаться особенно нечем.

Дождь залил улицы настолько сильно, что лужи приходится перепрыгивать даже на тротуарах. В них отражается серое небо и яркие вывески, дом с зелёными часами и глянцевые стёкла Изумруд Плаза, историческая архитектура Семёновской и современный, похожий на космический корабль Клевер Хаус.

Владивосток старательно пытается заполнить мою пустоту: шумом и гудками автомобилей, людским гомоном, криками чаек и музыкой из окон кафе. Целая симфония звуков, но всё это не то, и мне не терпится поскорее забрать свой Гелендваген, чтобы заполнить пустоту тем, чем требуется.