Несовершенство

— Ну так что, конфетка? — напоминает о себе Лекс. — Побежали?

Смотрю, не понимая, чего он от меня хочет. Протягивает руку, и я вкладываю в неё пальцы. Его улыбке невозможно противостоять. Поэтому, когда Лекс тянет за собой, у меня не остаётся иного выбора, кроме как спешить за ним к выходу, стараясь не запутаться в подоле длинного платья. Я даже о том, что стоило попрощаться с гостями, подумать не успеваю.

На улице льёт как из ведра, и за десяток метров, которые мы преодолеваем по парковке, оба успеваем вымокнуть до нитки. Запыхавшись от быстрого бега, в салоне, мы смеёмся от того, насколько это было глупо и по-детски. А ещё потому, что смех у Лекса очень заразительный. Волков заводит мотор Крауна и тут же зажигает сигарету — кажется, он сбежал с праздника не столько со мной, сколько покурить:

— Ты обиделась на меня?

— Нет, — честно отвечаю я, понимая, что не обиделась, а расстроилась от собственных мыслей, и он здесь почти ни при чём.

— Не ври, я же видел, как ты на меня смотрела, — выезжая с парковки, Алекс улыбается. — И мне это понравилось. Более того, только твой взгляд помогал мне выдерживать общение с Полиночкой на протяжении всего этого времени.

Мне улыбаться не хочется. Наоборот, оттого, что он понял, становится неловко. Отвернувшись к окну, по которому стекают капли дождя, я спрашиваю:

— Почему? Чем она тебе не угодила?

Вижу в отражении, как он удивлённо вскидывает брови:

— А чем угодила?

— Она такая красивая, — указываю я на очевидное. Вряд ли он мог этого не заметить.

— Красота очень субъективна, конфетка, — глубокомысленно выдаёт Волков и резко поворачивает руль, чтобы объехать огромную лужу. — За столько лет я привык к её внешности, а к тому, что ей постоянно от меня что-нибудь нужно, не привык и не собираюсь. Для меня ты — гораздо красивее.

Хорошо, что я смотрю в окно, и он не видит, как после этих слов на моём лице расплывается почти блаженная улыбка, а в груди теплеет, словно там внезапно вспыхнул маленький огонёк.

— Ну так что, ты не передумала насчёт танца? — напоминает о себе Волков, не дав погрузиться в бездну розовых мечтаний, разверзнувшуюся передо мной после его последних слов.

Перевожу на него непонимающий взгляд:

— Мы же уехали? Или ты хочешь вернуться?

— Нет, — он снова лукаво улыбается. — Я хочу с тобой потанцевать.

Краун сворачивает на парковку Набережной Цесаревича, мимо которой проезжает. Вокруг пусто — в такую погоду здесь делать нечего. Залитый лужами асфальт, как зеркало, отражает огни фонарей и светящиеся ванты Золотого моста.

— Здесь?

— Здесь. — Он останавливает машину. — Мы всё равно уже намокли.

После этого Лекс выбирает музыку, и, мысленно просчитав такты, кивает самому себе, одобряя выбор. Приоткрывает окно и бесстрашно выходит из машины прямо под стену непрекращающегося ливня, который теперь попадает прямо на кожаное сиденье.

Смотрю на него заворожённо. Дождь льет сплошной стеной, и пока Лекс обходит Краун, чтобы открыть мне дверь и подать руку, он вымокает до нитки. Это кажется безрассудством. Но ведь мы только что сбежали с праздника, как подростки, поэтому танцы под дождём — достойное продолжение. С первыми нотами музыки я беру Лекса за протянутую руку и выхожу из машины. Тоже мгновенно промокаю. Волосы и платье прилипают к коже, а капли стекают по лицу.

Но мне совершенно не холодно, потому что Волков, такой же мокрый, как и я, притягивает меня за талию. В выборе музыки он не ошибся — такты легко разбиваются на классическое «раз-два-три» и становится комфортно попадать в ритм. К тому же Лекс уверенно ведёт меня в танце, и о движениях я практически не думаю.

Думать вообще становится очень сложно, когда мы прижимаемся друг к другу гораздо ближе, чем предусмотрено вальсом. Мокрое платье и рубашка почти не разделяют — я чувствую тепло его тела и стук сердца в груди, слышу тяжёлое дыхание, такое же, как и моё. Это не танец, совсем не танец — это нечто гораздо более интимное, но такое приятное, что ни один из нас не собирается останавливаться.

Его ладонь движется по спине, вызывая удовольствие — острое и горячее, накатывающее волна за волной. Из-за того, что одежда на нас мокрая, создаётся иллюзия, будто её нет вовсе. Ноги кажутся ватными, и своим вертикальным положением я обязана исключительно рукам Лекса. Он действует на меня как электрический ток, вызывая дрожь. Мы смотрим друг на друга, не отрывая взгляда, ловя отражения и блики в расширенных зрачках. Вода ручьями стекает по лицу. Пряди волос липнут ко лбу и вискам. Музыку прерывает оглушительный грохот грома, и через мгновение чёрное небо разрезает яркий проблеск.

— Пойдём, пока в нас молния не попала, — мой голос звучит слишком неуверенно, потому что уйти сейчас — разорвать объятия, кажется чем-то почти невозможным.

Мы так близко друг к другу, что я чувствую дыхание Лекса на своих губах, когда он отвечает шёпотом, хрипловатым и чувственным:

— Пусть попадает. После того, о чём я только что подумал, я, наверное, это заслужил.

Эти слова и соблазнительный тон вызывают в сознании такие картинки, что я понимаю — я тоже заслужила. Кажется, этот танец тоже закончится поцелуем — по-другому у нас не получается. Наши приоткрытые губы так близко, что каждый тяжёлый выдох ощущается одним на двоих. И я сама тянусь к его губам, но понимаю вдруг, что поцелуя будет слишком мало. Он будет только началом пути к точке невозврата, перешагнув которую я уже не сумею отказаться от Лекса.

«Don't get me wrong, but i don't like promises[2]», — звучит из колонок под медленный бой музыкального бита.

Волков ведь тоже не даёт обещаний. Никаких, кроме одного-единственного — разочаровать. Не будет у нас нормальных отношений. Не получится. И желание, переполнявшее меня только что, сменяется отчаянием такой же мощи. Оно погребает под собой, словно огромная неуправляемая лавина. Поэтому, остановившись в миллиметрах от его губ, я шепчу:

— Разочаруй меня. — Мы останавливаемся, замираем друг напротив друга, хотя песня ещё звучит. Взгляд Лекса меняется, когда я повторяю громче и уверенней: — Разочаруй меня, Лекс, ты ведь обещал! Разочаруй, чтобы я перестала постоянно думать о тебе, постоянно ждать, постоянно на что-то надеяться!