Несовершенство

— Хворост тоже по её рецепту?

Волков с хрустом откусывает от золотистой розочки кусочек и облизывает пальцы, испачкавшиеся в пудре.

— Да, — я поднимаю на него взгляд. — Тогда у меня сложилось впечатление, что сладкое — это про любовь и что печенье иногда вполне может её заменить.

Лекс на минуту задумывается над сказанным, потом улыбается, словно признав мою правоту. И отвечает вопросом, причём совершенно не в тему:

— Я ведь разочаровал тебя вчера?

— Нет, — искренне отвечаю я и добавляю с усмешкой: — Плохо старался.

Он тянется ко мне через стол, скорее всего, чтобы тоже стереть пудру с щёк или носа. А может, чтобы поцеловать — мне бы этого так хотелось. Но узнать этого мне не суждено. Оба наши телефона оживают одновременно. На экране моего высвечивается «мама», а на его (да, я скашиваю глаза, чтобы удовлетворить любопытство — нужно же знать, кто виновен в том, что разрушено волшебство момента) — «Управление собственной безопасности».

— Привет, мам, — я отвечаю первой, а Лекс, чтобы не служить лишним поводом для конфликта, уходит разговаривать на террасу.

— Вали, тебе не следовало вчера уезжать вот так.

— А вам не следовало вот так вести себя с Алексом, — отвечаю я, глядя в окно на то, как Волков с серьёзным видом говорит по телефону. — Он этого не заслужил.

— Он тебе не пара, Вали, — заявляет мама, а тон сменяется с сочувственного на претенциозный.

Хочется то ли театрально расхохотаться от этой новости, то ли расплакаться, но вместо этого я произношу:

— Мам, я не спрашивала, пара ли он мне! Он просто пришёл со мной! Неужели нельзя было просто вести себя с ним нормально?!

— Ты должна вернуться домой. — Очевидно, собеседница сочла вопрос риторическим.

Я смотрю на Лекса. Кажется, его разговор тоже не из приятных: он активно жестикулирует и, судя по нахмуренным бровям и резко выделившимся на лице скулам — недоволен. Интересно, то чудесное утро, что оборвалось этими дурацкими звонками ещё можно реанимировать?

— Нет, — коротко отвечаю я.

— Это был не вопрос Вали. Ты возвращаешься домой, а потом ложишься в медцентр ДВФУ на комплексное обследование.

Закатываю глаза. Обследование — ожидаемо, конечно, но от этого не менее не нужно.

— Нет, — повторяю я, несмотря на то, что это тоже был не вопрос. — Я даже обсуждать такой вариант не хочу, мам, и со всем разберусь сама.

— Понимаешь ведь, что следующим позвонит отец, а он уже уговаривать не будет.

Он будет угрожать. Но нельзя сказать чтобы мама сильно уговаривала.

— Понимаю.

На этом разговор заканчивается, и я бездумно отламываю кусочек хвороста и отправляю в рот, не чувствуя вкуса.

Лекс всё ещё доказывает что-то собеседнику по телефону. И несмотря на неприятную перспективу переехать к родителям, маячащую алым флагом после разговора с мамой, я тут же о ней забываю. Потому что «Управление собственной безопасности» — это ведь те, кто рассматривает правонарушения, совершённые сотрудниками. И что незаконного мог совершить Лекс, кроме помощи подозреваемой по уголовному делу, то есть мне? Это даже без расчёта того злополучного видео с поцелуем, о котором, кажется, уже полгорода знает. И какими последствиями это для него чревато? Замечанием? Неполным служебным соответствием? Увольнением? Или чем-нибудь похуже?

Поэтому, когда Волков, хмурясь, возвращается с террасы, я встречаю его вопросительным взглядом.

— Мне нужно ехать, конфетка, — сообщает он, не собираясь ничего рассказывать об обстоятельствах своего телефонного разговора.

В таком случае и мне нет смысла рассказывать об обстоятельствах своего. Отзываюсь непривычно кротко:

— Хорошо.

Чувствую за собой вину. Не реши он мне помогать, у него ведь не было бы проблем, правда? Но Лекс слишком погружен в какие-то собственные раздумья, чтобы обратить внимание на моё состояние. Он на ходу отпивает несколько глотков кофе и через миг уже обувается:

— Не забудь, что завтра юбилей Люси, на который мы приглашены вместе, — напоминает он, а я понимаю, что зря не приняла то приглашение всерьёз. — Я заеду за тобой к четырём, ладно?

— Ладно, — киваю, понимая, что спорить всё равно бессмысленно.

Провожаю Волкова до двери, несмотря на то, что он сумел бы захлопнуть её и без меня, и едва его силуэт исчезает за высоким забором, понимаю, что уже соскучилась. У меня давно уже не выдавалось такого чудесного утра. Да и вообще, за эту неделю, помимо уймы переживаний, было много хорошего. А всё это хорошее — то, что заставляло меня улыбаться и чувствовать себя защищённой, то, что вызывало мурашки по всему телу и ощущение нежности, греющей изнутри, было связано именно с ним.

День трачу на домашние дела и обсуждение с Миланой предстоящей свадьбы. Осталась всего неделя. Наблюдая за всеми этими предсвадебными хлопотами, понимаю, что не завидую подруге, но и сама перенимаю от неё приятное предвкушение праздника, даже забываю на время о собственных проблемах, но они всё равно крутятся надоедливыми волчками где-то в подкорке сознания.

Ведь спустя неделю после исчезновения, о Сахарове нет никаких вестей. И, вырвав лист из блокнота, я устраиваюсь с карандашом за кухонным столом. Подвожу итоги того, что мне известно: Ник играл и, проигравшись, задолжал некоему человеку крупную сумму. Он продаёт машину, но этих денег не хватает для погашения долга. И что он делает? Берёт мою машину, к которой он, оказывается, имел доступ с копией метки сигнализации и ключа. После этого он звонит родителям, обвиняет меня в собственной гибели и бросает машину на обочине. Но откуда тогда кровь? И телефон? И при чём здесь вообще я?

Неужели Ник решил обвинить меня из-за ссоры? Прекрасно ведь знал, что я ни при чём. Поняв, что только ещё больше запуталась, я схематично изображаю на листке машину, телефон и мешок с деньгами. Добавляю к рисунку человечка — это Сахаров. Но и это не приводит в мою голову новые мысли. Неужели и Прокопьев точно так же зашёл в тупик?

Но одна мысль у меня всё-таки есть, хоть она мне и не особенно нравится: обочина у лесополосы, где нашли мой Гелендваген. Зачем он съехал в этом месте с дороги? И почему был брошен там за ненадобностью?