Несовершенство

Глава 22. Смелость и здравый смысл

The Devil In Disguise — Charlotte Matthews, Christopher James Dececio

С рассветом желание злиться на Волкова исчезает. Он ведь защищал меня, пусть и в привычной ему манере, зато без просьб и напоминаний. Просто был рядом тогда, когда был нужен. А я взамен была с ним невежлива. Истинная дочь своих родителей.

Поэтому, накинув на ночную сорочку лёгкий халат, спускаюсь в гостиную. Чувствую себя немного виноватой и надеюсь на то, что никаких происшествий в его районе за ночь не случилось, а у меня осталась возможность извиниться.

Волков действительно никуда не уехал и даже ещё не проснулся — спит на животе, уткнувшись в жёсткую диванную подушку. Чувство вины обрастает дополнительными этажами — я ведь вчера даже постельное бельё ему не принесла. Привыкший ночевать где придётся, Лекс раздобыл на террасе плед, которым с учётом его роста можно было укрыть какую-нибудь одну половину его тела. К счастью, а может, всё же, к сожалению, укрытой оказалась нижняя.

На носочках подхожу ближе. Диванная подушка оставила на его лице неровный след, рот приоткрыт, волосы взъерошены, рука свесилась на пол — диван слишком узкий. Сейчас Волков совершенно не похож на сурового следователя. Сейчас в моей гостиной спит мальчишка — упрямый и утомлённый событиями последней недели. Хотя недели — это для меня. Волков ведь живёт в таком ритме постоянно, разрываясь от дела к делу и от происшествия к происшествию.

Наклонившись, убираю со лба упавшую светлую прядь, а по венам терпким и густым мёдом течёт нежность. Такая тёплая, безграничная и щемящая, что пальцы сами тянутся к его щеке и ласково разглаживают след от подушки. Уголок губ Лекса подрагивает во сне в подобии улыбки, и я тоже улыбаюсь, но в улыбке горечь печали. Потому что теперь я осознаю: это единственное, что мы можем себе позволить, особенно с учётом вчерашнего.

Ведь к причинам, по которым нам не суждено быть вместе, помимо его работы, финансовых различий и этого туманного «я тебя разочарую», добавилось то, что моя семья никогда его не примет. А это для меня гораздо существенней всего вышеперечисленного, ведь несмотря на стремление к контролю и разницу во мнениях, я люблю родителей, и их мнение важно для меня.

А лучшей благодарностью для Волкова станет просто дать ему выспаться. Поэтому я тихонько поднимаюсь на второй этаж и приношу оттуда своё одеяло. Полюбовавшись напоследок рельефом мышц на спине, укрываю Лекса и ухожу на кухню, где, несмотря на мрачные обещания синоптиков, в окна пробиваются тёплые солнечные лучи.

Настроение отчего-то беспричинно хорошее, и тихонько мурлыча себе под нос попсовую песенку, я смешиваю в глубокой тарелке желтки, молоко и сметану. Добавляю муку, коньяк и сахар, успевший после ревизии Волкова снова поселиться на моей кухне. Можно было бы воспользоваться кухонным комбайном, но, не желая нарушать покой своего гостя, вымешиваю тесто руками.

Бабушка когда-то говорила, что «настроение — самый важный ингредиент для печенья», и сейчас теплота и нежность текут сквозь мои пальцы. Нужно же их куда-то день, если во мне их скопилось слишком много.

Лекс просыпается, когда сковорода с разговорчиво шкварчащим на ней маслом уже на плите.

— Доброе утро, конфетка, — он сонно щурится от солнечных лучей, бросающих на его золотистую кожу красивые блики.

Здороваюсь и отворачиваюсь к плите, боясь выслушать лекцию о вреде мучного и сладкого, но вместо этого Волков, зевая и потягиваясь, уходит умываться. Возможно, лекция будет позже. Складываю кружочки теста друг с другом и делаю аккуратные надрезы, формируя цветы. Хворост жарится быстро, и я увлечённо выкладываю новые партии золотистых розочек на тарелку. Вскоре они возвышаются на ней аппетитной горкой, источающей пар и восхитительный запах.

За громким шумом вытяжки я не слышу шагов за спиной и узнаю́ о присутствии Лекса рядом, лишь когда он обнимает меня за талию и притягивает к себе. Кажется, нежности во мне было настолько много, что она распространилась и на него тоже, словно заразная болезнь. Замираю, когда Волков втягивает носом воздух у моего уха:

— Пахнет очень вкусно, — замечает он. — Это всё для меня? Тебе же такое нельзя.

Прикрываю веки от удовольствия. Ткань халата такая, что прикосновения ощущаются слишком ярко, заставляют таять и плавиться, прижиматься спиной к его груди.

— Если хочешь, — я поворачиваю голову, ловя взгляд Лекса. — Но я надеюсь, что ты со мной поделишься, а я взамен пообещаю съесть помимо хвороста что-нибудь нормальное.

Усмешка щекочет волосы на моём затылке, но ответить Волков не успевает. Вытаскивая хворост из сковороды, я обжигаюсь. Ойкаю от боли.

— Покажи. — Держа мою руку за запястье, он подносит её к лицу, оценивая ожог. Дует на подушечки пальцев, а потом легко касается губами. Констатирует: — До свадьбы заживёт. Но пока, иди лучше кофе налей, а я дожарю.

— Будешь в масле, — предупреждаю я — он ведь, за неимением здесь другой одежды, снова в брюках и рубашке, расстёгнутой, чуть больше дозволенного.

— Всё равно, даже если внезапно наступит зомби-апокалипсис, я сначала заеду домой переодеться. — Он отодвигает меня от плиты и достаёт оставшийся хворост сам, благо партия осталась последняя.

— А потом уже — спасать мир? — заканчиваю я фразу за него, но Лекс хмурится.

— Спасать мир — это не по моей части, конфетка.

Жму кнопку кофемашины и своим жужжанием она почти заглушает мой ответ:

— Почему? Разве не этим ты на работе занимаешься?

— Не этим. Спасение — это по части Лазарева. А тому, чем занимаюсь на работе я, в последнее время стало сложно подобрать определение.

Вижу, что развивать эту тему Волкову не хочется, поэтому не решаюсь уточнять. Просто наслаждаюсь его присутствием и ощущением того, что мы снова — одна команда. Лекс ставит на стол блюдо с хворостом, а я посыпаю сахарной пудрой. Он достаёт приборы, а я приношу кофе.

Да, мы не вместе. Да, кроме вот этой нежности, которую, без сомнения, ощущаем мы оба, между нами ничего нет. Да, я понятия не имею, когда мы снова увидимся и увидимся ли вообще. Да, родители скорее позволят мне стать директором Альянса, чем быть рядом с Лексом.

Зато сейчас он рядом со мной и так улыбается, что остальное уже не важно.

— Когда я была маленькой, — вспоминаю я, пока мы устраиваемся за столом друг напротив друга, разделённые лишь вазой с пионами. — Родители часто уезжали в командировки вместе — этого требовало развитие компании. А я оставалась с бабушкой. Вместе мы вставали рано-рано и с утра, ещё до школы, успевали испечь печенье или булочки.