Несовершенство

Лекс переворачивает страницу. На следующей — мелкие буквы текста, и я осторожно выдыхаю. Интересуюсь не столько искренне, сколько для поддержания беседы, которую сама начала:

— Почему спорное?

— Этот мальчишка — Игнат Куликов, был убит, — объясняет Волков с полным ртом и запивает омлет кофе. — Вот только эксперты не дают однозначного ответа о том, его ли почерк в предсмертной записке, никак не объясняют сопутствующие повреждения на теле погибшего и указывают на то, что странгуляционных[1] борозды на его шее целых три: две прижизненных, а одна — посмертная.

Алекс действительно увлечён работой: когда он рассказывает о деле, у него воодушевлённо загораются глаза. Кажется, Волков даже всерьёз подумывает о том, чтобы вернуть предыдущую страницу и показать мне эти самые борозды, но вовремя понимает, что не стоит. Накалывая вилкой последний кусок омлета в тарелке, он продолжает:

— Поскольку убийцу найти проблематично, для статистических показателей отдела, и для Прокопьева, который за эти показатели переживает, выгодней прекратить дело, представив самоубийством.

— А ты собрался искать убийцу сам? — забыв о завтраке, догадываюсь я.

— Нет, конечно. Искать — задача оперативников. Мне нужно понять, что именно произошло, дать им поручения, направить по нужному следу. Но на сегодняшний день у меня ничего нет, кроме собственных мыслей, противоречивых заключений экспертов и путанных показаний свидетелей.

Теперь в его голосе досада. Алекс из тех, кто привык искать справедливость даже там, где её отродясь не водилось. Я тоже из таких, но в его случае вряд ли сумею чем-то помочь и понимаю: единственное, что в моих силах — не отвлекать. И без того из-за пропажи Сахарова Лекс вынужден был возиться со мной на протяжении последних дней.

Но молча допивая кофе, я внезапно понимаю, что у отвода Волкова от моего дела есть один существенный минус — теперь расследование целиком в руках Прокопьева, которому, как оказалось, до справедливости дела нет, лишь бы статистические показатели следственного отдела были в норме.

Бросаю взгляд на часы и забываю посмотреть время, потому что и стекло, и циферблат объединяет маленькое и ровное отверстие, словно от пули. Ошеломлённо интересуюсь:

— Ты что стрелял в часы?

Кивни он, я бы не удивилась. Честно говоря, после фотографий трупа за столом, моя способность удивляться вообще несколько атрофировалась.

— Не я, — отмахивается Волков и, решив не оставлять моё любопытство неудовлетворённым, всё же объясняет: — Один знакомый. Ему не понравилось, что они идут слишком быстро.

— Оригинальные у тебя знакомые.

Алекс закатывает глаза:

— Не надо так на меня смотреть. Это же Сельская, контингент здесь специфический, но я умею поддерживать добрососедские отношения. И пистолет травматический. От боевого след был бы заметнее.

Мои познания в оружии абсолютно нулевые, и я понятия не имею, чем они вообще отличаются. Но из вежливости интересуюсь:

— А у тебя боевой?

— Угу, — кивает Лекс, забирает у меня тарелку и включает воду в раковине. А заметив мою опаску, добавляет: — Я ни разу не стрелял из него за пределами тира и не планирую. Но в работе так гораздо удобнее. Слова человека с пистолетом отчего-то кажутся людям более убедительными, чем слова человека без пистолета.

Звучит логично, но, видимо, обескураженность на моём лице никуда не делась, потому что Лекс с усмешкой добавляет:

— Я выстрелю, только если буду готов лично съесть после этого каждую гильзу.

Он поднимается из-за стола и отодвигает меня от раковины, говоря, что мыть посуду в гостях — плохая примета. Я в приметы не верю, но привыкла к тому, что тарелки моет посудомоечная машина, поэтому не сопротивляюсь. Есть особое удовольствие в том, чтобы наблюдать за тем, как другие работают. Особенно если эти другие футболку так и не надели. Возвращаюсь за стол и любопытствую.

— А зачем есть гильзы?

— Затем, что каждый патрон номерной и если я его использую, придётся как минимум — написать тонну рапортов и объяснительных, а как максимум — доказывать в суде необходимость самообороны. Не самые приятные перспективы, как ни посмотри.

При этом, говоря о рапортах, он кривится так, словно этот вариант выглядит для него наиболее ужасным.

После завтрака и короткого «ну пока», мы разъезжаемся: Алекс — на очередное происшествие, о котором ему только что сообщили по телефону, а я — домой. Он не провожает взглядом машину моего такси. Не обнимает на прощание. Не даёт никаких обещаний встретиться или созвониться. Словно не было между нами ничего: Лекс не целовал меня никогда, не обнимал, не успокаивал и не кормил завтраком. Словно с этой минуты каждый из нас снова сам по себе. И пока украшенный «шашечками» белый Приус мчится в сторону Второй речки, я угрюмо смотрю в окно, пытаясь воскресить утраченный оптимизм.

Зато дождь кончился. Зато я еду домой. Зато на работу сегодня не нужно.

Хотя, то, что на работу не нужно — это скорее минус, чем плюс. Потому что, оказавшись дома, я первым делом переодеваюсь, вторым — меняю воду в букете пионов, третьим — навожу порядок в комнатах на мансардном этаже. И, освободившись через пару часов, понимаю, что мне теперь абсолютно нечем себя занять.

Ни книги, ни соцсети, ни кино не могут отвлечь, поскольку голова занята тем, что Прокопьев ищет Сахарова спустя рукава. И когда он его в таком случае найдёт? Сколько ещё ждать? Вот Лекс бы точно справился с этой задачей, но он теперь отстранён и занят обрушившимися на него из-за меня двухнедельными дежурствами и другими делами.

Раньше я всё равно сидела бы и медлила. Это так привычно — ждать, пока проблемы решатся сами собой или найдётся кто-то, способный решить их за меня. Но сегодняшняя ночь что-то изменила во мне. Вселила надежду на то, что я и сама что-то могу. Может, я и не «тигр, которому сунь палец — отхватит руку», но я тоже могу попробовать во всём разобраться. Поэтому, не дав себе возможности передумать, снова вызываю такси и через полчаса оказываюсь у дверей квартиры Никитиных родителей.

Беседы со Светланой Иосифовной и раньше были для меня серьёзным испытанием — эту высокую, широкоплечую женщину со взглядом и носом коршуна сложно не опасаться. Теперь же, чтобы решиться на разговор, я на несколько секунд прикрываю веки и глубоко дышу. И всё же, поддавшись сомнениям в необходимости опрометчивого поступка, пальцы замирают на мгновение, прежде чем нехотя, но решительно коснуться дверного звонка.