Страница 46 из 113
Повинуясь касаниям его пальцев, обжигающим кожу через тонкую ткань рубашки, желание раскалённым воском стекает от груди к животу и ниже. Дыхание Алекса тяжелеет, а моё, ведо́мое, подстраивается под этот ритм. Сердце стучит в такт грохоту капель дождя по оконным стёклам, а связные мысли мгновенно покидают голову. Мне так хорошо, что я сама плавлюсь и таю в его руках. Но окончательно раствориться в этом потоке чувственности не дают воспоминания о словах Олеси: «после этого он перебивался романами без обязательств». Потом память услужливо подкидывает сказанное самим Алексом: «сейчас я не тот, с кем стоило бы начинать отношения». Завершает этот марафон отрезвляющего самокопания образ Сахарова, брезгливо цедящего: «с тобой можно было спать, только представляя директорское кресло в Альянсе».
Что в таком случае представляет Волков, раз решил изменить своё мнение? Или он его не менял, и я — очередной роман без обязательств в череде таких же?
После этого горячая пелена влечения, которой я готова была поддаться только что, спадает окончательно, и из груди против воли вырывается жалобный всхлип. И от него, такого короткого и еле слышимого рушится плотина, что сдерживала лавину слёз, копившихся с самой пятницы. Мгновенно дыхание из тяжёлого превращается в прерывистое, а в груди всё дребезжит, как в посудной лавке при землетрясении. Сама я дрожу, еле сдерживая рыдания, а подушка становится мокрой и горячей.
Лекс замирает на пару мгновений, потом разворачивает меня к себе, всматривается в мерцающем от молний полумраке:
— Я обидел тебя?
Но у меня даже ответить ничего не выходит. Голос не слушается, а вместо слов получается выдать лишь не поддающийся определению булькающий звук и отрицательно мотнуть головой — отчаяние топит меня, словно морская волна, из которой не выбраться. Да и какими словами объяснить ту кашу, что сейчас творится в голове?
К счастью, Лекс не требует объяснений, лишь прижимает к себе ещё крепче, почти до боли, убаюкивает, гладит по волосам, кажется, даже шепчет что-то успокаивающее, но я не слышу и не воспринимаю ни слова. Касаясь мокрой щекой его груди, чувствую стук сердца. В сознании всё перемешалось, и думать о чём-то конкретном не получается. Я просто плачу, теперь уже в голос. Так, как не плакала, наверное, с лета — с самого расставания с Сахаровым. Никак не могу заставить себя успокоиться, даже понимая, что в глазах Алекса теперь выгляжу той ещё истеричкой.
Не знаю, сколько времени, так проходит: несколько минут, или несколько часов. Но всему свойственно заканчиваться — заканчиваются и мои слёзы. Лицо мокрое, дыхание дрожит, и я беспрестанно шмыгаю носом, но плакать становится больше нечем. Волков не перестаёт гладить и утешать меня. Наверное, он не прочь услышать объяснения моей неожиданной истерике, но вместо них, едва сумев снова связывать слова в предложения, я бормочу:
— Хочешь, я уйду на диван?
— Не хочу, — шёпотом отвечает он. — Спи, конфетка.
В голове теперь пусто. Слёзы отняли последние силы. И как ни странно, через несколько минут убаюкивающих поглаживаний, я погружаюсь в сон без сновидений.