Несовершенство

— Нельзя открывать форточку во время грозы, — поучительно заявляю я, отпивая глоток чая из кружки. — Молния может залететь в окно, а это смертельно опасно.

— Забавно, что учить меня тому, как сохранить свою жизнь, вздумала девушка, игнорирующая собственный диабет.

Он глубоко затягивается, и сигарета подмигивает красно-оранжевым огоньком.

— Это не диабет, а просто небольшие проблемы с сахаром. И я серьёзно, — ворчу я и заедаю недовольство лимонной конфетой. С ней даже несладкий чай вполне терпим.

— Так и я серьёзно, — парирует он. — Вероятность поражения человека молнией примерно один к шестистам тысячам. При том что погибает от этого лишь треть пострадавших. За время своей работы я ни разу не выезжал на труп человека, погибшего от молнии.

— А от диабета? — зачем-то спрашиваю я.

С Сахаровым мы не затрагивали подобных тем. Сейчас я понимаю, что все наши разговоры всегда были слишком поверхностны и практически не важны. Так могли бы общаться соседи или дальние родственники: о погоде, природе и планах на день. Я ведь совсем его не знала. Или боялась, что, копнув глубже, найду в нём то, что мне не понравится, и привычно пряталась от реальности за стёклами розовых очков? С Алексом иначе. Его мне хочется узнать настолько, насколько он сам позволит. Но он отвечает коротко:

— Выезжал.

Отпивает кофе и снова затягивается сигаретным дымом, давая понять, что подробности рассказывать не намерен.

Я о многом ещё могла бы спросить, но допиваю чай молча и съедаю пару конфет. Больше не хочется. Когда их в избытке, теряется весь азарт. Заодно по тому, что конфеты в тёмно-синей коробке остались лимонные и ванильные, выясняю, что в своих догадках оказалась права:

— Ты любишь шоколадные. — Не спрашиваю, потому что спрашивать бессмысленно, и Алекс кивает.

Тушит сигарету в доверху переполненной окурками пепельнице. Допивает кофе несколькими большими глотками и произносит:

— Пойдём, найдём тебе что-нибудь переодеться.

Так я обзавожусь одной из бесчисленного количества белых рубашек, которую, приняв душ, примеряю у зеркала в ванной. Задняя часть моего наряда прикрывает ягодицы и при хорошей фантазии вполне может сойти за ночнушку, хоть и очень короткую. Застёгиваю обновку на все пуговицы и закатываю длинные рукава. Умываю лицо и, выдавив на указательный палец зубную пасту, чищу зубы. После этого, воспользовавшись тем, что Алекс споласкивает кружки на кухне, проскальзываю в кровать и забираюсь под одеяло.

И понимаю, что это в отличие от меня, специально приготовившей гостю чистое постельное бельё, Волков о подобном даже не подумал. А мне, кажется, предстоит думать об этом всю сегодняшнюю ночь: каждая ниточка ткани пахнет той самой свежестью с примесью цитруса, которой пахнет он сам. А когда хозяин квартиры дефилирует мимо меня в одних только обтягивающих боксерах, сон снимает как рукой.

Когда то же самое делал Сахаров, мне было практически безразлично. Это как с конфетами: когда их можно, их не хочется, а когда нельзя — за каждую из них можно продать душу. При этом Волков, словно нарочно, медленно расправляет диван, достаёт из шкафа подушку и одеяло, обустраивая себе место для ночлега. В костюмах он казался худым, но теперь выяснилось, что тело у него красивое, подтянутое, с рельефными мышцами, на груди вьётся татуировка, а полоска волос, спускающаяся от груди к боксерам, не светлая, а тёмно-русая.

— А ты сам не хочешь что-нибудь одеть? — бормочу я, понимая, что после такой демонстрации не усну.

Судя по довольной улыбке, Волков прекрасно понимает, какое впечатление производит на меня:

— Обычно я вообще сплю без белья, конфетка, — заявляет он и вздыхает с притворным сожалением: — Исключительно ради тебя вторую ночь подряд приходится игнорировать традиции.

Поняв, что его не переубедить, отворачиваюсь и на всякий случай, закрываю глаза. Теоретически, чтобы уснуть, не помешало бы ещё нос закрыть, чтобы приятный цитрусовый аромат перестал щекотать ноздри. И уши тоже закрыть — чтобы не слышать, его шаги, когда выключает свет, и то, как он ворочается на диване, устраиваясь поудобнее. И отключить мысли — чтобы перестали настойчиво прокручивать только что увиденное, как Гиф-изображение на повторе.

Зато хоть что-то приятное посмотрела на контрасте с неприятными событиями последних дней.

— Спокойной ночи, — как ни в чём не бывало желает Алекс, и я отвечаю ему тем же, но таким недовольным тоном, чтобы ему тоже не спалось.

Вскоре за окнами начинает греметь так сильно, что, кажется, будто содрогается всё вокруг. Начинается дождь. Внезапный и резкий, с порывами ветра, от которого крупные капли пулями бьют по стёклам. Отсветы молний делают стену напротив кровати похожей на проектор с танцующими тенями предметов мебели и оконных рам.

Чтобы отвлечься, мысленно возвращаюсь к обочине Шаморовской трассы и следам протектора на желтеющей траве. Тот, кто привёз мою машину туда, однозначно был вместе с Сахаровым. Или был самим Сахаровым. Но откуда взялась кровь и что произошло после?

— Знаешь, конфетка, я понятия не имею, как Макс умудряется спать на этом диване, — доверительно сообщает Волков и, не дожидаясь моего разрешения, перемещается на кровать.

Матрац со скрипом проседает под его весом, а я отчего-то задерживаю дыхание, несмотря на то, что кровать достаточно велика, чтобы мы оба могли поместиться на ней, не касаясь друг друга. Но он касается. Пробирается под одеяло. Притягивает к себе, глубоко вдыхает, щекоча волосы у виска. А я, почти не дыша, осознаю, что не испытываю дискомфорта от того, что этот человек нарушает моё личное пространство — ту дистанцию, которая нужна каждому для внутренней гармонии. Потому что нет между нами никакой дистанции и, кажется, не было никогда.