Несовершенство

Глава 13. Откровенность за откровенность

BITTERSUITE — Billie Eilish

Сны мне снятся незапоминающиеся, мутные и бесцветные, как густой туман, что мягкой ватой лежит по утрам на Владивостокских сопках. Но, может, это и к лучшему. После вчерашнего мой привычный кошмар точно обзаведётся новыми действующими лицами, желающими упрекнуть меня в неидеальности, но я благодарна, что хоть на одну ночь все они оставили меня в покое.

Просыпаюсь без будильника, когда в не зашторенные окна сочится серый рассвет, и какое-то время лежу, бездумно разглядывая потолок и прислушиваясь к негромким звукам в доме. После расставания с Сахаровым я успела привыкнуть к тишине, а теперь понимаю, как не хватало шороха шагов, треска кофемашины, шума воды, льющейся из кухонного крана. Этих мелких деталей, дающих понять, что я не одна. Сейчас это отчего-то особенно нужно.

Привожу себя в порядок, умываюсь, и, накинув на пижаму халат, спускаюсь. Пахнет ванилью, кофе и пионами. Так умопомрачительно сладко, что жмурюсь от удовольствия, ощущая, как просыпается аппетит.

— Я как раз собирался тебя будить. — Сидя за столом, улыбается Алекс.

Волков так органично вписался в мой мир, что я позволяю себе всего на секунду представить, что он мой. Такой красивый, домашний, с влажными после душа волосами. Одетый в спортивные штаны и белую футболку. Разглядывая его босые ноги, торчащие из-под стола, тоже не могу сдержать улыбку:

— Доброе утро.

По-настоящему доброе. Он успел разогреть две упаковки сырников, которые вчера привезла Милана. Это от них пахнет ванилью. Посмотрев на их золотистые поджаристые бока, понимаю, чего мне не хватается для полного счастья, и открываю шкафчик, в котором хранится шоколадный топпинг. Но шкафчик оказывается пустым. Совсем. Теперь в нём нет ни шоколадного топпинга, ни сиропа с солёной карамелью, который я привыкла добавлять в кофе по утрам.

— Волков. — Оказывается, когда по-настоящему злюсь, я умею шипеть ничуть не хуже мамы.

От понимания причины отсутствия сладостей благодушное настроение моментально улетучивается без следа.

— Я провёл у тебя ревизию, конфетка, — довольно усмехается Лекс, показывая, что моё негодование его ничуть не впечатлило. — И убрал из твоих шкафов всё опасное.

— Ты в своём уме? Я доверчиво впустила тебя к себе домой, чтобы ты..

— Отплатил заботой за оказанное доверие? — хохоча, подсказывает он.

Мне хочется его придушить, наплевав на то, что это сделает меня подозреваемой в ещё одном убийстве. Или швырнуть чашку кофе в эту счастливо улыбающуюся физиономию. Воспитание помогает сдержаться.

— Коварно воспользовался моей наивностью! — выпаливаю я наконец. — Да у меня же Прокопьев все банковские карты изъял! Ты хочешь, чтобы я умерла от голодной смерти?

Распахнув дверцу холодильника, я обнаруживаю, что с его полок пропала сгущёнка и часть соусов. Гнев сменяется отчаянием, а из глаз вот-вот хлынут слёзы.

— Наоборот, я спасаю тебе жизнь, — Алекс выходит из-за стола, захлопывает холодильник и, подтолкнув меня к столу, усаживает на стул, надавив ладонями на плечи.

Я нахожусь в такой растерянности, что послушно сажусь и, часто моргая, разглядываю тарелку с сырниками передо мной. С сырниками без шоколадного топпинга. Алекс придвигает ближе ко мне чашку кофе без сиропа.

— Приятного аппетита, конфетка, — его ладони возвращаются на мои плечи, принимаясь бережно их массировать. И говорит он ласково, успокаивающе, как говорят с маленьким ребёнком, который вот-вот расплачется: — С твоими картами мама сегодня разберётся, не переживай. Прокопьев вообще не должен был их изымать.

Звучит, конечно, многообещающе, но лучше бы он мне сейчас сироп вернул.

— А почему тогда изъял?

— Кто его, дурака, поймёт? — усмехается Лекс.

От массажа мышцы расслабляются и выравнивается дыхание. Оказывается, когда плечи растирает привлекательный мужчина, это гораздо приятнее, чем когда то же самое делает массажистка спа-салона. Под нежными касаниями широких ладоней я млею. Но сахара всё равно хочется. Даже с удвоенной силой, потому что нельзя. Обиженно надуваю губы:

— Я тогда вообще есть не буду.

С трудом удерживаюсь от недовольного стона, когда Алекс отрывает ладони от моих плеч. Он садится напротив, отпивает кофе, но взяв вилку, отламывает кусочек сырника не на своей тарелке, а на моей. Его улыбка становится лукавой, а в голубых глазах появляются искорки-смешинки:

— Не получится, — Волков качает головой. — Я всё равно тебя накормлю.

Он тянется через стол и подносит к моим губам вилку с кусочком сырника:

— Ну, давай, конфетка: ложечку за маму..

— Не хочу, — ворчу я, но еле сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться.

Волков демонстративно удивляется:

— Не хочешь за маму? Ты права, после того как она назвала меня «посторонним мужиком», за неё мы есть не будем. Может, за папу? Нет? А за Прокопьева?

Смех рвётся из меня, но я удерживаю на лице серьёзное выражение и мотаю головой из стороны в сторону, пока Волков продолжает:

— За Сахарова? За Лазарева? А за меня?

— После того как ты.. — возмущённо начинаю я, но в этот момент, вилка со злополучным сырником всё-таки оказывается у меня во рту.

Жую, пытаясь яростным взглядом прожечь в Алексе дыру. Но, кажется, в сырниках тоже есть сахар, и они даже без шоколадного топпинга очень даже ничего. И, наконец, не выдержав, позволяю губам растянуться в улыбке.

— Так и знал, что нравлюсь тебе больше него, — заявляет Лекс с самодовольным видом и накалывает на вилку следующий кусочек.

Зато сырники оказались вкусными.

Сдаюсь, несмотря на то, что его внимание мне приятно:

— Я сама доем.

И забирая вилку, смущаюсь. От соприкосновения наших пальцев по телу разбегаются колкие мурашки. Мне показалось, или он приревновал меня? Стоило бы обидеться, но это отчего-то льстит. Сахаров никогда не ревновал, потому что ему было на меня плевать. А Волкову, кажется, нет. Странные у нас отношения. Я никак не могу подобрать им определения, но предпочитаю сильно не обольщаться. Алекс здесь, потому что так нужно. Потом он снова исчезнет из моей жизни, или разочарует, как обещал. Разве я этого хочу? Не хочу. У меня и без него, что ни день, то сплошные эмоциональные качели. Хотя сто́ит признать, что с ним эти качели приятные.

Ем молча. Сырники очень даже ничего, но с кофе такого чуда не происходит. Без сахара он горький. Морщусь:

— Гадость. Куда ты дел сироп?