Несовершенство

Глава 33. Пионы на холме

Never Surrender — Liv Ash

Во сне снова оказываюсь в яме с землёй. Если бы я лежала, она засыпала бы меня полностью, но я стою, увязнув по пояс. Ногам холодно и тяжело так, что даже пальцем не пошевелить. Тяну руки к осыпающемуся краю, но до него не достать — слишком высоко. Теперь рядом нет никого, кто мог бы помочь. Все разошлись, а вокруг темно. Но беззвёздное небо светлеет на востоке, значит, скоро рассветёт. Я больше не зову на помощь, поняв тщетность этой затеи. Знаю, что это всего лишь сон, который всё равно когда-нибудь закончится. Всё когда-нибудь закончится.

Жизнь — это долгий выдох.

Лекс появляется неожиданно. Он не из того, другого сна, а обычный — в неизменной белой рубашке. Не боясь испачкаться, он опускается на колени у края ямы и протягивает руку, за которую я хватаюсь без лишних раздумий. Ничего не говоря и не объясняя, Волков с силой тянет меня наверх, помогая выбраться. Так же молча, он подходит к огромному земляному валу рядом и принимается скидывать в яму грунт. Белая рубашка в пятнах и руки теперь испачканы так же, как у меня. Слова кажутся лишними, ненужными. Я помогаю ему засыпать яму. Вскоре над ней образуется невысокий пологий холм и, утирая со лба пот, Волков садится прямо на землю.

Вокруг нет больше ничего: лишь я, Лекс и холм. И рассвет, что уже разгорелся за ним нежно-розовыми акварельными разводами. Я сажусь рядом с Волковым, тоже стираю испарину рукавом. Его дыхание глубокое и тяжёлое, как ночью. Моё — точно такое же. Вместе мы сидим бок о бок, соприкасаясь локтями, и я устало склоняю голову на его плечо.

Солнце всё выше и выше с каждым вздохом. А потом на холме поднимаются к рассветному небу зелёные ростки. Сначала совсем маленькие, они быстро набирают силу, тянутся вверх с поразительным упорством, выпускают глянцевые ярко-зелёные лепестки. Из стеблей берут начало нежные бело-розовые бутоны. Смотрю на них заворожённо и улыбаюсь. А когда бутоны распускают тонкие бархатистые лепестки, словно шелковые крылышки бабочек, я вытираю испачканными руками слёзы, текущие по щекам.

Каждый цветок кажется живым, играет в рассветных лучах тысячей оттенков от белого до розового. Ветер колышет их, наполняя воздух вокруг сладким пьянящим ароматом.

Под моей щекой тепло крепкого мужского плеча, и я только сейчас понимаю смысл этого сна. Эти цветы — не совсем цветы. Это нечто гораздо большее. Уверенность и защищённость. Сила и смелость. Решительность и твёрдость. И любовь. Всё это сумел дать мне Лекс.

Поэтому с утра я не чувствую ни меланхолии, ни печали, потому что всё вышеперечисленное их заменило. Спокойно умываюсь и завтракаю, отмечая, что ни сиропа, ни сахара мне внезапно больше не хочется. Да, сладкое — это про любовь, но её, оказывается, можно найти в другом. И та любовь, что я чувствую к Волкову, по эндорфинам равна тонне шоколада. Глюкометр, соглашаясь со мной, уверенно показывает верхнюю границу нормы.

Одеваюсь и закрываю чемодан. Застываю у букета с пионами. В отличие от тех, что были во сне, те, что остались в вазе на кухонном столе, окончательно завяли. Лишь один цветок застыл, гордо выпрямившись, но, когда я касаюсь его кончиками пальцев, он тоже, не выдержав, осыпает лепестки на столешницу. И всё же выбросить букет у меня рука не поднимается. Пусть домработница этим займётся, когда приедет. К моему возвращению букета на столе в любом случае уже не будет.

Чуть было не забываю папку с документами и возвращаюсь за ней, уже успев обуться. Вытаскиваю ручку чемодана, чтобы проще было везти его к такси. Оно уже ждёт, и сто́ит поторопиться. Но я медлю. Долго стою у входной двери, закрывая замок. Останавливаюсь у Гелендвагена, с любовью касаясь блестящего крыла. Любуюсь на отражение моего дома в огромной луже во дворе. Бросаю взгляд туда, где целых две недели стояла тонированная тёмно-синяя Тойота, а теперь пусто.

— Вам помочь, девушка? — Таксист выходит из машины, очевидно, устав ждать, пока я насмотрюсь на окрестности напоследок.

— Да, помогите, пожалуйста.

Передав ему чемодан, я устраиваюсь на заднем сиденье. Делаю ревизию собственных мыслей: не оставила ли я включённым что-нибудь из техники, точно ли закрыла входную дверь, не забыла ли что-то из вещей. Вроде бы нет. И когда машина отъезжает от дома, стараюсь не оглядываться, потому что сердце всё же колет ненужной тоской. Я буду скучать. Не только во Лексу. Но и по дому, по родителям, по друзьям и коллегам, по городу, к которому привыкла, по маяку, и по шоколадкам из Приморского кондитера. Здесь всё останется прежним, а вот я, наверняка, уже буду другой.

«Я тоже буду скучать. И ждать, пока ты вернёшься. Ты ведь вернёшься, я точно знаю», — обещает Владивосток шумом расплёскиваемой шинами воды из огромных луж.

После дождя город кажется чистым и свежим. Вымытым. Безупречным. Но я люблю его любым. Как и Лекса. Со всей его противоречивости, с тараканами в голове, с желанием меня контролировать и улыбкой, от которой теплеет в сердце. Да, наши отношения закончились, хотя, как говорит Волков, «всё могло быть иначе».

Зато они вообще были и дали мне больше, чем я могла мечтать. Я искала Сахарова, а нашла любовь. Настоящую, большую как горы Сихотэ-Алиня, глубокую как Тихий океан, чистую как вода на Триозёрье. Я не знала, что она может быть такой.

Улицы за стёклами такси ускользают вдаль. И каждый попутный чёрный седан кажется мне тем самым чёрным Крауном, а воображение рисует романтические картинки, в которых Лекс осознаёт, что я нужна ему, и не позволит уехать. Как в турецком сериале про любовь. Улыбаюсь глупости собственных мыслей и отворачиваюсь от окна.

Пусть теперь у Волкова всё сложится. Пусть он будет счастлив, а рядом с ним будет та, с кем ему тоже будет хорошо. Он заслужил это, я уверена. И если во мне и есть грусть, то она светлая и прекрасная, как те чувства, что я испытываю к нему. Я ведь продолжу любить его, несмотря на расставание. И буду любить столько, сколько мне само́й этого захочется. Возможно, я встречу кого-нибудь потом, в кого сумею влюбиться так же, но уверена, что никогда не снижу планку, и если кто-то и будет после, то он будет ещё лучше.

За городом таксист увеличивает скорость, и оставшееся время в пути я провожу, переписываясь с Миланой, переживающей из-за свадьбы. Она так и не решила, чью фамилию возьмёт и пообещала Марку дать окончательный ответ в ЗАГСе.

«Ну не сбежит же он, в конце концов, если я всё же решу остаться Авериной?», — в который раз спрашивает она, а я в который раз печатаю в ответ:

«Никуда он от тебя не сбежит, я уверена».