Несовершенство

Когда мы подъезжаем к Заре, вода на дорогах уже скопилась в лужи. Колёса Гелендвагена разбрызгивают их в стороны — хорошо, что время позднее и прохожих на тротуарах почти нет. После того, что Лекс рассказал мне, расставаться с ним не хочется. Совсем. Вот бы отменить все планы, сдать билеты, наплевать на Туринский проект и остаться с ним. Если бы только он попросил, я бы так и сделала. Но он не просит. Поэтому я робко спрашиваю:

— Ты будешь мне писать?

— Не буду.

Хмурюсь. Это не то, что мне хотелось бы услышать. Любой бы на его месте пообещал, даже если это было бы ложью.

— А ждать?

Волков всё же поворачивается ко мне:

— Чтобы ждать, нужна определённость, конфетка. Твоя работа займёт минимум несколько месяцев, максимум — несколько лет. А если ты вообще не захочешь возвращаться? Тогда обещания свяжут нас обоих. Я не уверен, что тебе тоже это нужно.

Зато он со мной честен.

Тогда почему так хочется расплакаться от мыслей, что вот сейчас всё — конец. Окончательный и бесповоротный. Крылья, что мгновение назад были за спиной, исчезают так же внезапно, как и появились. Между лопаток теперь остаются лишь болезненные следы, напоминающие о том, что крылья там когда-то были.

— Останься со мной хотя бы до завтра, — прошу я, наплевав на гордость.

Сжимающие руль пальцы белеют. Сворачиваю к своему дому, чтобы у Волкова не осталось возможности передумать. Он ведь сказал, что я необыкновенная. Он ведь согласен с тем, что нам хорошо вместе? Так почему бы не пожертвовать своими планами ради этого?

— Я не смогу, конфетка, — произносит он извиняющимся тоном. — У меня и правда есть ещё сегодня планы, отменить которые не получится.

Какие планы могут быть в такое время? Снова работа? Неужели он не заслужил отдых после всего, что сделал за последние дни? Но вряд ли Волков расскажет, если я спрошу. Останавливаю машину у своего дома и прошу снова:

— Лекс, пожалуйста. Останься со мной. В последний раз.

В полумраке салона мы встречаемся взглядами. В моих глазах мольба, и мне совсем за неё не стыдно. Лекс всё же сдаётся:

— Я побуду с тобой, пока не уснёшь.

Он уже говорил это. В ту, первую ночь, когда я боялась оставаться одна после обыска. Но в отличие от той ночи, в эту мы не тратим время на чай и разговоры на террасе. Вместо этого Лекс порывисто и жадно целует меня в тот же момент, как за нами закрывается входная дверь. Так, словно это не я только что просила его остаться, а он сам ждал этого момента не один день. Я стягиваю пиджак с его плеч, надеясь, что швырнула его на диван, а не на пол. Отвечаю на поцелуй с таким пылом, на который раньше бы никогда не решилась. От Волкова пахнет свежестью и дождём. И я глубоко дышу, стремясь запомнить этот аромат. Навсегда законсервировать в лёгких. Если это конец, то пусть всё закончится именно так.

Не помню, как мы добираемся до кровати. В этот момент платья на мне уже нет. Возможно, оно осталось где-то на ступеньках лестницы, но это не точно. На Лексе есть брюки, но лишь потому, что, обхватывая ногами его талию, мне было нелегко справиться с ремнём. Теперь дождь стучит по крыше и стёклам так сильно и громко, что стук сливается в один непрерывный гул, но наше учащённое дыхание его заглушает. И сердце бьётся как сумасшедшее. Но от осознания того, что всё это не повторится, каждое прикосновение ощущается острее и ярче.

Я тоже веду себя смелее. Любуюсь контурами его подтянутого тела в полумраке. Скольжу ладонями по коже беззастенчиво и с наслаждением — так, как не решилась бы раньше. Позволяю его пальцам касаться меня везде, где он захочет, и подставляю шею, ключицы, грудь, под его горячие губы. Сейчас мне чуждо стеснение, робость и стыд. Есть только я и Лекс. И этот момент. А больше в целом мире нет никого и ничего.

Чувствую себя пьяной. Сама развожу бёдра и за плечи тяну его на себя. Могу думать только о нависшем надо мной мужчине и его ласках. О его затуманенном взгляде. О требовательных прикосновениях, каждое из которых усиливает жар в груди. Остальные мысли покидают мой разум. Я отчаянно нуждаюсь в Лексе, и он это чувствует. Избавляя меня от белья, дышит сдавлено, рывками. Мы оба слишком торопимся, хотя следовало бы остановиться, замереть, растянуть удовольствие от последнего раза. Но каждая секунда промедления невыносима.

Обнимаю его, чувствуя, как напряжены мышцы на спине. Внутри разливается удовольствие, сладкое и мучительное.

— Лекс, — шепчу я, глядя ему в глаза.

В горле пересохло, и я облизываю губы. Признание готово сорваться с них прямо сейчас. Такое несвоевременное и совершенно ненужное. Как обещание, которое свяжет нас. А Волков дал понять, что он к подобному не готов. Он читает это в моих глазах и, не желая слышать, запечатывает мой рот своим языком, терзая поцелуем. Замирает на мгновение, а потом входит мучительно медленно.

Выгибаю спину с протяжным стоном в его губы. С каждым новым толчком, с каждым выдохом, растворяюсь в блаженстве, теряя себя. Хватаюсь за его плечи, словно Лекс — единственная опора, позволяющая мне существовать, а не рассеяться в невесомости.

Дыхание становится громче, движения — быстрее и жёстче. Наслаждение течёт по венам вместо крови, заставляя сходить с ума. Низ живота скручивает спазмом. К лицу приливает жар, а потом всё вокруг тонет, словно в тумане или густом сигаретном дыму. Я вижу лишь его лицо, исказившееся на миг, прикрытые веки и сжатые губы, блестящие капли испарины на лбу. Он входит сильнее, а я с протяжным стоном двигаюсь ему навстречу. Длинный и хрипловатый выдох Лекса совпадает с моим коротким вскриком, а наши тела содрогаются одновременно, тая в восхитительном ощущении эйфории.

«В самом центре огромного космоса мы две сахарные песчинки, растаявшие под языком»

Я закрываю глаза, рассеяно гладя пальцами его спину. Волков перекатывается на бок, прижимая меня к себе. Мышцы ослабли, и каждое движение кажется медленным и ленивым. Кожа стала влажной и горячей. Дыхание сбилось и звучит тяжело и хрипло. Лекс с нежностью целует меня в висок, осторожно убирает с лица спутанные пряди.

— Скажи хотя бы, что будешь по мне скучать, — прошу я шёпотом.

По телу разлилась такая приятная сонная истома, что я просто наслаждаюсь его объятиями. Волков тихо усмехается:

— Не стану.

Знаю, что он лжёт. То, что между нами слишком прекрасно, чтобы не оставить в памяти никакого следа. Поэтому я честно признаю́сь:

— А я буду.

— Почему? — спрашивает Лекс, но вместо ответа я молчу.