Несовершенство

Глава 31. Без приглашения

Mulholand Drive — Rhea Robertson

План Никиты был глупым, но предельно простым: он сам должен был исчезнуть, кредиторы должны были счесть его мёртвым, Прокопьев должен был возбудить уголовное дело, подозреваемой по нему должна была стать я. Поскольку исчез Сахаров при обстоятельствах, указывающих на его гибель, через какое-то время его признали бы умершим, а я, при наличии всех, подтверждающих мою причастность обстоятельств, оказалась бы в суде. Что делать потом и как жить, если ты теоретически мёртв, — Ник не думал — он привык действовать эффектно и повиноваться только эмоциям, а на меня он был зол. Настолько зол, что не учёл возможного вмешательства Волкова в его план. Теперь Прокопьев в изоляторе, а Сахарова допрашивают в соседнем кабинете.

— Лекс попросил предоставить тебе возможность с ним поговорить, если захочешь, — сообщает Данил после того, как заканчивает в красках описывать эту душещипательную историю.

Есть ли нам теперь, о чём говорить? Возможно, я не отказалась бы задать Нику пару вопросов, но с гораздо бо́льшим удовольствием поговорила бы с Волковым. Однако сам он такого желания отчего-то не изъявил.

— А Лекс где? — как бы невзначай интересуюсь я.

— Дома отсыпается. Последние два дня и две ночи выдались напряжёнными, — отвечает Макс и смотрит выразительно — очевидно, знает о том, что я добавила Волкову хлопот.

Ангелина на рассказ реагирует улыбкой и плохо скрытым восхищением. В кои-то веки кто-то не жалуется на её сына, а признаёт его заслуги. Я могла бы рассказать ей о Лексе ещё больше хорошего, но решаю оставить эти знания в секрете. Слишком много придётся объяснять.

Дальнейшее проходит как в тумане. Данил возвращает изъятый телефон, и теперь у меня их два практически одинаковых. Я подписываю какие-то протоколы, знакомлюсь с постановлениями, в которых ничего не понятно. Волкова объясняет, но я слушаю слишком невнимательно для того, чтобы в полной мере осознать значение каждого документа. С этого момента я больше не подозреваемая, а «лицо, незаконно привлечённое к уголовной ответственности», как говорит Ангелина.

С Данилом она ведёт себя иначе — спокойно и почти дружелюбно. Потому что он и сам относится к ней адвокату с уважением.

— Возьми копию постановления о прекращении уголовного преследования, — он через стол подаёт мне документ. — Мало ли, вдруг будут какие-нибудь вопросы.

— Лучше я, — вмешивается Ангелина. — Я помогу Лере взыскать причитающуюся ей компенсацию.

И несмотря на то что ничего ни с кого взыскивать мне не хочется, Волкова категорично заявляет: для неё это дело принципа. Она защищает меня. Не только, как адвокат. Это делает их с Лексом слишком похожими. Не хочется думать о том, что будет, когда она поймёт, что у нас с её сыном лишь роман без обязательств, не более.

Покончив с бумагами, мы выходим в коридор, где, коротко попрощавшись, Ангелина убегает по своим неотложным делам, поскольку уже опаздывает. Каблуки её туфель стучат в тишине коридора, а я какое-то время смотрю вслед. В голове снова каша. То, что Лекс не позвонил, и сам не рассказал мне всего, можно счесть следствием усталости — два дня и две ночи без сна, как-никак. Но я почему-то считаю это намёком на то, что наша история закончилась. Он ведь нашёл Сахарова. И опасность мне больше не грозит. Суждено ли нам увидеться по иным поводам?

— Ну что, зайдёшь к Сахарову? — интересуется Данил — он тоже вышел в коридор, чтобы нас проводить.

— Не нужно. — Вопреки ожиданиям Лекса, говорить с Ником не хочется. — Что ему теперь грозит?

Он неопределённо пожимает плечами:

— Уголовная ответственность за дачу взятки и заведомо ложный донос, скорее всего. Делом занимаюсь не я, но могу уточнить для тебя, хочешь?

— Не хочу.

Кажется, я вообще ничего сейчас не хочу. Слишком много в голове новых мыслей. Их в последнее время столько, что они отказываются умещаться в сознании. Ещё никогда моя жизнь не менялась так круто в такие короткие сроки. Но пока я растерянно стою, Сахаров сам появляется из-за двери соседнего кабинета в сопровождении двух хмурых оперативников.

Я не сразу узнаю́ Никиту — похудевшего, растрёпанного, заросшего двухнедельной щетиной. В спортивном костюме, без привычного апломба и пафоса. Таким я не видела его ни разу. И такого одновременно озлобленного и затравленного взгляда у него тоже раньше не было. Мы застываем на расстоянии нескольких шагов. Он тоже меня рассматривает — пристально, немигающе. Щурится, кривит губы. Повинуясь неясному порыву, я делаю к нему шаг. Задаю всего один вопрос:

— За что?

Сахаров молчит достаточно долго. Кажется даже что он вообще не ответит. Но потом всё же выплёвывает:

— А чтобы твой Алекс перестал даже смотреть в твою сторону!

Он выделяет имя Волкова точно так же, как Волков выделяет имя его самого. С той же интонацией и абсолютно идентичным уровнем презрения.

— Что? — ошарашенно переспрашиваю я, не сразу поняв суть.

Неужели причиной всего этого кошмара стала банальная.. ревность и расчёт на то, что уголовное дело заставит Алекса от меня отвернуться? Знал бы Ник, к чему это привело в действительности. Он, очевидно, не знает, потому что фыркает:

— Что слышала. Я ведь сказал ему тогда, что если ты не будешь со мной, то и с ним не будешь.

— А что сказал он? — Почему-то тем вечером, две недели назад я об этом не спросила, хотя на самом деле именно это изначально было самым важным. — Что Алекс тебе ответил?

Замираю в ожидании. Но Ник желчно усмехается:

— Сама у него спрашивай.

После этого его куда-то уводят оперативники, а я, попрощавшись с Данилом, бреду по коридору. Спускаюсь к Гелендвагену и забираюсь в салон. Сижу там какое-то время, бездумно глядя в одну точку перед собой. Так странно ощущать, что Ник мог ревновать. Меня — «недоженщину», которую можно было хотеть только как приложение к деньгам и должности в Альянсе. Льстит ли мне это? Нет, не льстит.

Зато я больше не подозреваемая по уголовному делу, а по заслугам получил не только Сахаров, но и Прокопьев.

Отчего-то Ника даже жалко. Вроде и сам виноват, а всё же он просто сглупил. Он ведь, оказывается, ещё более легкомысленный, чем я.

На улицах сегодня солнечно и тепло. Я пытаюсь осознать какую-то разницу в состоянии нынешней свободы и прошлой несвободы, но разницы нет.

Зато я могу теперь ехать, куда захочу, хоть в казино, хоть в Москву, хоть на край света.

Но еду домой.