Страница 91 из 92
Взгляд начальника полиции темнеет. На секунду в нем даже мелькает что-то жуткое, почти нечеловеческое. Как если бы я заглянула в макет Вселенной, черный-чёрный, с далекими галактиками внутри. Но первым меня возмущенно одергивает Крылов:
— Алина!
А в следующее мгновение в глазах начальника отдела полиции снова холодное безразличие:
— Так случается.
И я понимаю: Ежову всё равно. Люди для него — всего лишь расходный материал. Глаза снова заволакивает слезами, и я отворачиваюсь, собираясь уйти. Федор Михалыч негромко просит:
— Алина, зайди ко мне в кабинет после похорон.
В этой фразе я слышу сочувствие и киваю. По крайней мере у него можно будет спросить о том, как Костя себя чувствует. Они с Семеновым дружат, он должен знать. Но есть у меня для разговора с Крыловым еще одна причина. Решение о ней пришло только что, но даже не осмысленное толком, уже кажется правильным. Чтобы окончательно его принять, я в очередной раз набираю номер Кости окоченевшими пальцами и звонок остается без ответа. Тоже в очередной раз.
С похорон ухожу первой. За спиной еще грохочут автоматные залпы, но погруженная в свои мысли я почти их не слышу. Вернувшись в отдел, сажусь за стол и какое-то время сижу, отрешенно уставившись на белый лист перед собой. Потом всё же вывожу на нем нужные буквы.
Кабинеты теперь переполнены краевиками и отдел снова сам на себя не похож. Оживление, шум, разговоры лишний раз убеждают, что мне здесь больше не место. И едва приезжает Федор Михалыч, я направляюсь к нему со своим рапортом и без слов кладу его руководу на стол.
— Хочешь вернуться в управление? — Он постукивает пальцами по столу и несколько раз кивает головой, соглашаясь с какими-то собственными мыслями.
Знаю, что уговаривать меня на этот раз Крылов не станет. Ему ведь известно больше других. Именно здесь, в его кабинете и на его глазах мы с Костей впервые встретились. И именно здесь Семенов позже просил Федора Михалыча убедить меня остаться. Я осталась бы и сейчас, если бы он снова попросил, но ему это больше не нужно.
Руковод прекрасно знает об основной причине моего рапорта и ставит на нем размашистую подпись. Не спорит с датой и не просит закончить дела в производстве.
— Жаль, что так вышло. — Он смотрит участливо, по-отечески, но так же как и я, не в силах ничего изменить. — Ребята захотят с тобой попрощаться.
Это — одна из причин, по которым я решила уйти быстро, без длительных проводов. Я ведь, оказывается тоже к ним привыкла. К Крылову, Серегину, Скворцову, Тетерину и Осипову. А Светочку я теперь хорошо понимаю и даже в некотором роде разделяю ее чувства. Семенов нас обеих оттолкнул, только мне для начала показал демо-версию того, как хорошо мне могло бы быть с ним рядом.
— Как он себя чувствует? — тихо спрашиваю я, прежде чем уйти.
Крылов не нуждается в уточнениях. Кажется, он даже ждал этого вопроса:
— Говорит, что нормально. Справится.
Прекрасно. Передо мной еще один человек, с которым Семенов говорит. А со мной — нет. И раз уж у него всё нормально, то мне должно быть не о чем переживать. Поэтому я киваю и сухо попрощавшись с руководом ухожу.
Собираюсь сбежать незаметно. Быстро подшиваю дела, печатаю по нескольким справки и планы, убираю в сейф. Но когда я уже в пальто, завожу машину, в кабинет врываются Захар, Данил и Пашка:
— Что, правда, так и уехала бы, ничего не сказав? — негодует Осипов. — Серьезно?
Жаль, что мой план побега не удался. Отворачиваюсь, убирая в сумку ключи от машины.
— А что я вам говорить должна?
— А что, нечего? — удивляется Скворцов.
Он ждет, что я стану извиняться за снежинки? Или за угрозы. Не стану. Парни не заслужили безразличия, но так будет лучше. Боюсь, что если кто-нибудь из них скажет хоть слово про Семенова, я расплачусь и уже не смогу остановиться. Поэтому надеюсь закончить разговор одним словом, пробурчав:
— Нечего.
Эти трое до сих пор загораживают путь к выходу, приходится пройтись по ним грозным взглядом. Но кажется я растеряла свое умение угрожать. Пашка усмехается:
— Тогда мы скажем, Алина. С тобой в отделе было не скучно.
— И несмотря ни на что, ты лучшая из всех, кто сидел со мной в одном кабинете, — с добродушной улыбкой добавляет Захар.
Даня скрещивает руки на груди:
— Мы понимаем, почему ты уезжаешь, но обещай хотя бы заходить в гости, когда будешь в городе, ладно?
Никто из них не упоминает Семенова, но меня цепляют слова «мы понимаем». Они всё о нас знали, чуть ли не раньше нас самих. И если бы мы с Костей перестали скрывать наши отношения, никто не сказал бы ни слова против. От этого из горла вырывается короткий всхлип, а слезы всё же катятся по щекам. Осипов тут же заключает меня в крепкие дружеские объятия.
— Всё обязательно будет хорошо, Алина, вот увидишь. — Пашка подает мне со стола упаковку бумажных салфеток.
Я никак не могу успокоиться, пока одновременно не заканчиваются и салфетки, и слезы. Всё это время мне некому было выплакаться так, чтобы ничего не объяснять. Когда я всё же покидаю отдел, на душе становится немного теплей и легче.
Хозяйке квартиры звоню по пути домой, говорю, что съезжаю, несмотря на предоплаченный месяц. Много времени на сборы не требуется. Мои вещи занимают несколько сумок и вешалок с одеждой. Я собираюсь тихо, всё время прислушиваясь к звукам за стеной. За последнюю неделю это успело войти в привычку.
От звенящей тишины было так плохо, что выть хотелось, и чтобы успокоиться я пекла печенье. Для него. Каждый вечер. Это было глупо. Глупо и правильно. Пакет с предыдущими порциями я успела отнести на работу, где коллеги смели его за пару часов, но вчерашнее печенье еще осталось. Собираю его в красивую коробку. Оставляю в прихожей.
Сейчас за стеной слышны негромкие шорохи, иногда — шаги. Но выть хочется по-прежнему. Оттого, что Костя вернулся, но так и не позвонил. И если у него все нормально, то почему он не хочет меня видеть? Кого из нас и за что наказывает своим молчанием?
Гружу вещи в машину, оставляя квартиру пустой. Те же серые вены проводов по стенам. Та же мебель. Слишком много болезненных воспоминаний и мне не хочется оставаться здесь больше ни минуты. Когда хозяйка квартиры приезжает, я без сожалений отдаю ей ключи.