Имя назовет Мальвина

Глава 26 Эмоциональный предел

Seven Nation Army — Power-Haus, Duomo

Семенов поднимается первым и несмотря на разорванную ткань рубашки и темное пятно, расплывшееся на левом плече, помогает выбраться мне. Он и правда ранен, но, кажется, не смертельно. Удостоверившись в этом, я тут же накидываюсь на Осипова.

— Это всё время был ты⁈

Как он мог столько времени притворяться? Вместо того, чтобы завидовать его актерскому таланту, воскрешаю в памяти навыки угроз, потому что готова прямо сейчас ими воспользоваться.

— Что? — Данил удивленно округляет глаза и на всякий случай пятится назад.

— Я ведь только тебе рассказала!

Семенова в расчет не беру. Времена, когда я автоматически подозревала его во всех смертных грехах, остались в прошлом. Наши отношения за последние несколько недель сильно эволюционировали, а прошедший час изменил их до неузнаваемости. Их пока сложно охарактеризовать одним словом, но теперь я считаю, что Костя априори на моей стороне. Он осторожно касается моего плеча, и огонь ярости, готовый разгореться, затихает с шипением и дымом:

— Тш-ш-ш-ш, Мальвина. Давай сначала во всем разберемся.

Он спокоен. Мышцы еще помнят напряжение, от которого натягивались и звенели, но сейчас ощущение опасности отступило — Семенов понял это первым. Я замираю. Прижимаюсь спиной к его груди и тоже немного успокаиваюсь. Адреналин перестает стучать в висках, замедляется сердцебиение.

Сознание, успевшее на какое-то время сузиться до узкой ямы в земле, меня и Семенова, жадно впитывает новые детали — черно-белые. Снег закончился и на его рыхлом белом покрывале теперь лежат черные силуэты. Черные деревья. Черные пистолеты. Кровь в лунном свете тоже кажется черной. Вокруг деловито снуют люди, в большинстве своем незнакомые, но среди них я замечаю Мищенко и Родионова. Начинаю сомневаться в обвинениях, которые уже сформулировала для Осипова.

Поняв, что драка и угрозы отменяются, Данил снова подходит ближе — не хочет, чтобы наш разговор слышали посторонние:

— Твой телефон прослушивали. Впрочем, как и мой. Я тоже вел расследование параллельно с тобой и Гевельсом.

— И к чему пришел? — интересуется Семенов.

— Расскажу, только не здесь, — обещает Даня, окидывая взглядом царящую вокруг суматоху. — Краевой отдел собственной безопасности уже создал межведомственную группу. Расследованием будут заниматься они. Так что мы можем ехать.

Пока Данил разговаривает с Костей, рассеянно оглядываюсь. Ни тела на снегу, ни кровь, ни слова Осипова не производят того впечатления, которое должны. Во мне нет ни жалости, ни эмпатии — лишь усталость и апатия, как на очередном осмотре места происшествия, причем чужом. У всех есть эмоциональный и физический предел, когда чувства переливаются через край и испытать больше уже нельзя. Я, кажется, своего достигла.

Сейчас бы принять теплую ванну, завернуться с головой в одеяло и спать долго-долго. Тридцать первое декабря уже наступило — день теоретически нерабочий, но в следственном комитете нет нерабочих дней. Я уже планирую отпроситься у Крылова сразу после селекторного совещания и как медведь, впасть в спячку до следующего года.

Приходится дать короткие объяснения нашим спасителям, но проблема в том, что мы и сами почти ничего не знаем, кроме того, что от нас хотели избавиться как от ненужных свидетелей нападения на Богачева. Оставшиеся в живых вестники расскажут им куда больше, если захотят. Взгляд лениво ищет среди черных тел на снегу Влада Барышникова, но не находит.

— Что с Богачевым? — шепотом спрашиваю я у Данила, пока один из безопасников записывает мои показания в протокол опроса. — Я думала ты поедешь к нему.

Осипов склоняется к моему уху.

— К нему выехал Пашка. Скорую тоже он вызвал. Арсений госпитализирован в тяжелом состоянии. Повреждений много. Сотрясение, переломы. Сейчас решают вопрос о том, чтобы доставить его в краевую больницу.

Хорошо, что есть надежда. В чём бы ни был виноват Богачев, с ним поступили несправедливо и смерти он не заслужил. А я всё ещё хочу спросить у него об Арине. Он — еще одна ниточка, связывающая меня с ней и лишний упрек в том, как сильно мы отдалились друг от друга перед ее гибелью. С Арсением ее связывало не просто шапочное знакомство — нечто большее.

Мне ничего не стоило спросить сестру об этом, пока она была жива, а ей — рассказать. Но ни одна из нас этого не сделала. Кажется дурацкой иронией судьбы, что тогда меня больше волновали сроки по делам, допросы и происшествия, а сейчас я вынуждена собирать прошлое из осколков. Так Кай из Снежной Королевы собирал слово «вечность». Так я собираю наше «сейчас и всегда».

Хорошо, что мой эмоциональный предел достигнут, иначе я бы расплакалась. Чтобы отвлечься от печальных мыслей, я возвращаюсь к разговору:

— Почему Пашка, а не ты?

— Давай я тебе потом расскажу? — отвечает Даня вопросом на вопрос, и я киваю.

Семенов уже дал объяснения, рассказал обо всем, что нам удалось выяснить и освободился, но ждет меня. Наблюдаю издалека, как он говорит с Родионовым и Мищенко. Оказывается, это они отследили наше местоположение и вовремя сообщили в отдел собственной безопасности. После того, как мы узнали, что к преступлениям причастны правоохранители, Костя предусмотрел такое развитие событий. У него не было плана Б, но был в рукаве козырь.

Он снова накинул куртку на плечи, и рану не рассмотреть. Запоздало сопоставляя факты, я понимаю, когда именно он схватил эту пулю. В момент, когда толкал меня в яму. И если бы он этого не сделал, пуля наверняка была бы моей.

Я за последние часы многое переосмыслила и сейчас осторожно укладываю новые умозаключения в голове. О том, что так, как Косте я доверяла когда-то только Ри. О том, что этот человек, оказывается, мог не задумываясь не только убить меня и ради меня, но и умереть за меня мог. О том, что ни первый, ни второй, ни третий вариант меня не устраивает. Интересно, о чем думал сам Семенов, когда копал могилу для нас обоих? Кажется, ни о чем. Сейчас он выглядит усталым и привычно-несерьезным.

— Можете ехать, — сухо разрешает безопасник, когда я ставлю под текстом объяснения подпись.

Просто ехать? И жить, как ни в чем ни бывало, понятия не имея, кто на самом деле мой враг, а кто — друг? Подозревать каждого, как Гевельс? Так с ума сойти можно. Я спрашиваю:

— А дальше?