Имя назовет Мальвина

Глава 16 Картинки калейдоскопа

Exciting Piano — Игорь Барановский

Дорога от Свиридова десять до дома пролетает слишком быстро. Я настолько глубоко погружаюсь в мрачные мысли, что почти не вижу и не слышу ничего перед собой. Паркуюсь, не забыв оставить для Семенова место. Не чувствуя холода и ветра, бреду от парковки к подъезду и поднимаюсь по ступенькам на свой этаж. МИГ не существует, потому что все считают, что Куприн застрелил Евгения Богачева. Значит к новым разбоям причастен кто-то другой. Точно не Куприн. Но что, если Арсений Богачев действует в одиночку?

На автомате раздеваюсь, мою руки и, добравшись до кухни, кажется, даже что-то ем. Жую, невидящим взглядом уставившись в одну точку. И как бы ни старалась, любые размышления в конце концов все равно скатываются к Семенову.

Я ведь считала, что когда разгадаю его, когда он перестанет быть таким непонятным — потеряю интерес и закрою гештальт. Раньше, с другими мужчинами, так часто бывало: человек, кажущийся со стороны далеким и таинственным, при ближайшем рассмотрении становился обычным. А если он еще и ухаживать за мной начинал — я бежала от такого быстрее легкоатлета, идущего на мировой рекорд. Ри считала, что всему виной моя профдеформация, любовь к детективам и желание разгадывать загадки.

С Семеновым всё наоборот: он был обычным в самом начале, а потом, чем больше я узнаю о нем, тем сильней привязываюсь. Теперь я знаю о нем слишком много. Знаю даже то, чего знать не следовало бы. Может Куприн прав в том, что эта правда была мне не нужна? Может теперь я стану относиться к Косте иначе? Может. Но это «иначе» не значит «хуже».

Всё, что он говорил до этого, было куда глубже и осмысленней. «Эта смерть навсегда изменит тебя саму. Не уподобляйся ему. Останься собой». Костя давал совет, руководствуясь личным опытом. Он уже это пережил и каким-то чудом остался таким, как есть: человечным, великодушным и честным. Сумел сохранить умение улыбаться так заразительно, что, глядя на него улыбаться хочется даже мне. Семенов не только доказал, что сломанное можно починить, но и понимал, как именно это сделать, потому что сам прошел через подобное. И рядом с ним в тот момент не было никого, способного поддержать и помочь.

«Тебе просто придется научиться жить с этим и ждать, пока на пепелище внутри, после сотен дождей расцветут одуванчики». Семенов знал о чем говорил. Но я вряд ли сумею признаться ему в том, что узнала этот секрет.

В тишине принимаю ванну и надеваю любимую ночную рубашку. За несколько часов у Куприна я совсем выпала из реальности, нырнув в бездну чужих воспоминаний и старых драм. Уснуть никак не получается. Я то верчусь с бока на бок, не в силах найти удобное положение, то сижу на подоконнике спальни, уставившись на пустое парковочное место рядом с Гелендвагеном, то наблюдаю за мерным миганием светящихся точек на табло электронного циферблата.

Во втором часу ночи сознание всё же погружается в спасительную зыбкую дремоту. Кружащие в голове мысли снижают скорость, окрашиваются в разные цвета и превращаются в пестрый калейдоскоп. Куприн. Доронина. Семенов. Богачев. Гевельс. Безобразная снежинка Скворцова, кружащаяся над моим рабочим столом.

Выныриваю из этого полусна от звука шагов по ступенькам подъезда. Каким-то образом я уже научилась определять шуршание ботинок и форменной куртки. И картинка на калейдоскопе в этот момент складывается настолько ясная и четкая, что я резко вскакиваю с постели и, отбросив одеяло, несусь в прихожую, едва не снеся плечом шкаф. На лестничную клетку вылетаю босиком, но как раз в тот момент, когда Костя поворачивает в двери ключ.

— Ты ведь приходил, потому что хотел расследовать дело вместе, но передумал из-за Гевельса, правда? — В пару шагов я оказываясь к нему так близко, что холод от куртки мгновенно пробирается сквозь атлас сорочки и рассыпает по коже мурашки. Встаю на носочки, и признаюсь тихо на случай, если подъезд тоже прослушивают: — Я давно уже веду расследование отдельно от него. Позволь помочь тебе.

Семенов пахнет осенью и энергетиком. Даже в полумраке лестничной клетки видно, насколько он ошарашен моим внезапным порывом. Помимо озадаченности в его взгляде читается немой вопрос: не пора ли звонить в дурдом. Пока он этого не сделал, продолжаю:

— Тебе когда-то понадобилось пять попыток чтобы меня убедить, Семенов, а у меня это только вторая. Я ведь не хуже тебя могу быть настойчивой!

— Я заметил, — негромко ворчит Костя, обретя, наконец, дар речи. Осторожно проходится кончиками пальцев по моей спине сверху вниз и мурашки с готовностью кочуют туда, следуя за его движением. — Ты бы еще голая в подъезд вышла, чтобы уж наверняка.

Но я не ощущаю холода плитки под босыми ногами и ветра, со свистом лезущего в щели подъездных окон. Мир снова сузился до нас двоих. Мы с Семеновым смотрим друг на друга так, как будто между нашими взглядами натянута тонкая нить, по которой в обе стороны шагает невидимая эквилибристка.

— Не нужно новых попыток, Мальвина. — Костина ладонь возвращается от моей поясницы к плечам, и я задерживаю дыхание. — Я согласен, только сейчас ужасно устал. Встретимся вечером, где обычно..

Шурша курткой, он отпускает меня, отходит назад, но ниточка между взглядами не разорвалась, лишь натянулась сильней. Мне даже немного жаль, что мы не дошли до пятой попытки, потому что пятой попыткой Семенова был поцелуй. И в отличие от прошлого раза, когда он поцеловал меня неожиданно, сейчас я очень этого жду.

Киваю, принимая обещание, но не спешу уходить. Кажется, поцелуев сегодня не предвидится, но может завтра, кто знает? То, что он согласился работать вместе — уже маленькая победа. Костя собирается уйти первым: открывает дверь своей квартиры, но прежде, чем скрыться за ней, недоверчиво хмурится:

— Это свет так падает, или ты улыбаешься?

Касаюсь пальцами губ. Кажется, правда улыбаюсь. Ощущения не как от ухмылки — другие, странные. Внутри тепло и сладко, как от чашки горячего какао. Уголки губ Семенова тоже приподнимаются, а в глазах, несмотря на усталость — озорные смешинки. Он мягко произносит: «Доброй ночи, Мальвина» и всё же исчезает за дверью своей квартиры, оборвав ниточку между нашими взглядами. Надеюсь, невидимая эквилибристка успела спастись.

Следующие полчаса провожу перед зеркалом, рассматривая отражение и неуверенную улыбку, которая никак не желает сходить с губ. Не потому, что давно не видела себя такой, а потому, что девушка по ту сторону стекла сейчас больше обычного напоминает Рину — веселую, беззаботную и уверенную в счастливом будущем.