Страница 37 из 92
— Зачем ты столько времени тратишь на это дело?
На вчерашнем селекторе Гевельса не отчитывали, а это, можно считать — почти похвала. Он снова расцвел и сияет самоуверенностью, сравнимой с радиоактивным излучением. Чернышевский задержан, дела Богачева тоже идут не очень, а значит, найдется способ подобраться и к Куприну. Связь разбоев с МИГ, по его мнению — дело решенное, а значит — Гевельс снова на коне, а окружающие снова — бестолковые придурки.
Мне всё же приходится поднять взгляд от документов:
— Не люблю незакрытые гештальты. — Я пожимаю плечами. — Раз уж съездила на осмотр, доведу до конца.
Сама не знаю, почему не рассказываю Максу всей правды. Может — не доверяю, а может — это своеобразная месть за то, что он счел мою помощь незначительной. Теперь мы расследуем дело параллельно: каждый тянет за свою ниточку, и мне будет приятно если именно моя в итоге окажется верной. Возможность ставить самолюбивых гордецов вроде Гевельса на место — одна из причин, по которым я вряд ли когда-нибудь откажусь от работы в следствии.
— Ну доводи, — любезно разрешает коллега. — Главное, чтобы это не мешало основному делу по МИГ. Осталось дожать Куприна, и можно возвращаться в управление. Когда доказательства будут собраны, расследовать дело можно будет и там.
— Угу.
Я ведь тоже тороплюсь уехать, разве нет? Там меня ждут привычный комфорт старой квартиры, отец и возможность чаще носить Ринке и маме цветы. Тогда почему от мыслей о возвращении так некомфортно? Словно в этом унылом и неуютном городишке, который я до сих пор от всей души ненавижу, есть магнит, и он все равно будет тянуть меня обратно. Решаю отложить копание в себе на потом, но Максим, как назло, начинает его вместо меня:
— Сдалось тебе это захолустье, Алина? — Он лениво покачивает ногой и неприязненно морщит нос. — Я слышал, зачем ты сюда командировалась, но разве убийца твоей сестры не пойман? Так почему ты осталась?
Он не первый, кто задает этот вопрос, и не первый, кто слышит в ответ невозмутимое:
— Крылов попросил, — произношу я не глядя на него. — Сам видел, здесь работать некому.
В глубине души понимаю: если бы причина была только в этом, не согласилась бы остаться, даже умоляй меня Федор Михалыч на коленях. Есть еще одно обстоятельство, о котором я не собираюсь рассказывать ни Гевельсу, ни кому-либо еще. Фактор, в последний момент ставший решающим.
И мне хочется чертыхнуться вслух, когда спустя секунду, не дав Максу ответить, этот фактор уверенно входит в кабинет. Загораживает проход широкими плечами в форменной куртке. Окидывает нас с Гевельсом мрачным взглядом, и, заменив приветствие сухим коротким кивком, решительно шагает к моему столу:
— Ваши рапорты по делу Кузина, Алина Владимировна.
Последние два слова звучат чуть громче и четче остальных. Кажется, это первый раз, когда Костя называет меня по имени и отчеству, вместо привычного «Мальвина». Месяц назад я бы дорого за это отдала, но сейчас от этого обращения в груди что-то неприятно сжимается и замирает. Когда Семенов кладет документы на край, стола, я пользуюсь этим, чтобы отвести взгляд.
Поручения в этот раз были напечатаны на голубых листах — розовые кончились. И то ли я была права в том, что цветные документы заметнее и исполняются первыми, то ли оказались правы тяжкие опера, говоря, что мои получения в их отделе с некоторых пор рассматривают вне очереди. Сейчас это не так уж важно.
Не будь здесь Максима, я бы ответила Семенову что-нибудь столь же ранящее. Или обсудила результаты рапортов. Или спросила о том, какой вопрос он задал Тихомирову. Но в присутствии краевого коллеги приходится пробормотать бесцветное «спасибо». Костино «обращайтесь» в ответ получается холоднее морозного ветра, который снова бьет в стекла, никак не желая утихнуть.
Посчитав разговор на этом оконченным, Семенов собирается уйти, и это было бы лучшим вариантом. Но Гевельс, с его радиационной самоуверенностью, косит взгляд на верхний рапорт и останавливает Костю насмешливым вопросом:
— Начальник тяжких теперь лично работает по поручениям следователей? Или это только убийства Кузина касается? Зачем вы лезете в это дело, даже спрашивать не берусь.
Сама я не вижу в этом ничего удивительного. Большинство грезит о руководящих должностях, желая кем-то командовать. Семенов, кажется, стал начальником, для того чтобы самому решать, по каким делам работать, а какие — поручить кому-то из оперов отдела. У него в приоритете контроль. Максу, для которого работа, прежде всего — средство реализации амбиций, невдомек, что есть люди, для которых между работой и жизнью стоит знак равенства. Такие люди редко оставляют брошенные вслед колкости о своем профессионализме без ответа.
Шаги у Кости широкие. Он уже почти у двери, и слова Гевельса заставляют его медленно обернуться. Его лицо не выражает агрессии, но мне отчего-то становится страшно. Я ведь знаю, как эти двое друг друга не любят. Только драки сейчас не хватало. Но отвечает Семенов с кривой усмешкой и нескрываемой иронией:
— И не надо. — Он делает в нашу сторону пару неторопливых шагов. Не сводит с Максима взгляда: — А то мне придется врать о том, что после того, как вы беспричинно отстранили мой отдел от дела МИГ, мне больше нечем заняться.
Я как никто другой знаю цену кривым усмешкам. Они — своего рода предостережение, обещание надвигающихся проблем. И Костина усмешка — не исключение. В ней действительно есть угроза, только пока слишком расплывчатая, не каждый поймёт. Гевельс понял бы, но он ослеплен самоуверенностью, поэтому продолжает беспечно покачивать ногой и нарываться на неприятности:
— Вы ведь и без того знаете причины, — хмыкает он. — Мне осталось только их доказать.
Это он зря. Еще пара шагов — на этот раз быстрых и четко выверенных — и Семенов оказывается над ним. Макс настороженно замирает, осознав, наконец, что все его предыдущие действия хорошо укладывались в девиз «слабоумие и отвага». Я тоже не шевелюсь в ожидании неизбежного. Уже представляю, как Костя поднимает Гевельса со стула за шиворот, но вместо этого его усмешка превращается в улыбку, больше напоминающую дерзкий оскал:
— Ну так доказывайте быстрей, — снисходительно разрешает он застывшему противнику. — А то прослушка и наружка бесят уже, знаете ли.