Страница 51 из 53
Потом пили чай. Мама рассказывала про соседку, которая завела попугая и теперь вся лестничная площадка знала, когда она ругает мужа, потому что попугай повторял всё дословно, включая непечатные выражения. Даша показывала фотографии школьной выставки, на которой её акварель с подсолнухами получила второе место, и она была «оскорблена, потому что первое отдали мальчику, который нарисовал танк, а танк – это не искусство, это милитаризм». Лера сидела рядом, пила чай, поглаживала мою руку под столом, и в её глазах было то, от чего шарик – наш общий, вечный, непрокалываемый шарик парил так высоко, что, казалось, задевал потолок.
Тепло. Настоящее. Не для камер, не для пабликов, не для контракта. Для нас.
А потом в дверь позвонили.
Лера
Я открыла, ожидая увидеть дядю Колю с пятого этажа, который наконец-то шёл чинить ступеньку (шутка – он не шёл, он никогда не шёл, ступенька была починена кое-кем очень быстрым, сидящим сейчас в гостиной, а дядя Коля оставался человеком медленного слова). Но за дверью стоял не он, а Кира Стрельцова.
Кира. Стрельцова. На моей лестничной площадке. В моём подъезде. В моей жизни, из которой я её благополучно вычеркнула четыре месяца назад.
Она выглядела, как всегда, безупречно: пальто по фигуре, каблуки, которые цокали по нашим щербатым ступенькам с таким звуком, словно каждый шаг был укором, макияж – ровный, сияющий, из тех, что требуют полутора часов перед зеркалом и трёхсот квадратных сантиметров себялюбия. На лице улыбка. Та самая, профессиональная, от которой хочется проверить, все ли ценные вещи на месте.
– Лера! – она произнесла моё имя так, будто мы были старые подруги, которые не виделись сто лет и вот-вот бросятся обниматься. – Можно на пару слов?
– Нет, – сказала я. Ровно, спокойно, без колебаний. Четыре месяца назад я бы замешкалась, покраснела, пролепетала что-нибудь невразумительное и впустила бы её, потому что не умела говорить «нет» людям, которые казались увереннее меня. Но те времена прошли. Как прошли кастрюля с мороженым и бессонные ночи с калькулятором.
– Лера, я понимаю, что ты злишься…
– Я не злюсь. Злость – это эмоция, а ты не стоишь моих эмоций. – Слова вышли жёстче, чем я планировала, но планировать я и не собиралась. Импровизация. Моя новая суперспособность, приобретённая на занятиях с детьми, которые задавали такие вопросы, что никакой сценарий не спасал.
Кира мигнула. Один раз. Быстро. Как программы, которая столкнулась с неожиданными входными данными, и решила уйти на перезагрузку. Видимо, она привыкла, что люди либо ругаются, либо плачут, либо пытаются договориться. «Ты не стоишь моих эмоций» – это не входило в её алгоритм.
– Я пришла не для скандала, – она чуть понизила голос, и в нём мелькнуло что-то, похожее на искренность. Или на хорошую её имитацию. С Кирой было сложно отличить. – Я хочу предложить интервью. Совместное. Ты и Кручинин. Мой канал, мой формат, но вопросы согласуем заранее. Никаких провокаций, никаких подстав. Клянусь.
– Клянёшься, – повторила я, и в моём голосе не было иронии. Была усталость. Та спокойная, ровная усталость, которая приходит, когда ты уже переболел и выздоровел, а источник инфекции снова стучится в дверь. – Кира, ты подставила нас. Дважды. Слила компромат. Разрушила то, что мы строили. И теперь приходишь с «клянусь»?
– Люди меняются, – она пожала плечами. – Ты же изменилась.
Я хотела ответить. Резко, точно, как привыкла за последние месяцы. Но не успела, потому что за моей спиной послышались шаги, и в прихожую вышел Миша. Спокойный, с чашкой чая в руке, в носках – моих, серых, с лисичками, потому что его ботинки стояли у порога, а ходить босиком по нашему полу означало рисковать здоровьем.
– Стрельцова, – он произнёс это без злости, без вражды. С нейтральностью информационного бюллетеня. – Чем обязаны?
Кира перевела взгляд с меня на него. Потом обратно. Зацепилась за носки с лисичками, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на удивление. Кручинин в носках с лисичками, в маленькой квартире, с чаем в руке, видимо, не соответствовал её представлению о том, как живут знаменитости.
– Интервью, – повторила она. – Эксклюзив. Хороший формат. Вам обоим на пользу. Миша, твой камерный театр – это прекрасно, но медийность падает. Люди забывают. А моя площадка…
– Кира, – Миша поставил чашку на тумбочку в прихожей – аккуратно, потому что тумбочка была старой и хлипкой, как большинство вещей в нашем доме. – Нам не нужно интервью. Не нужна площадка. Не нужна медийность.
Кира подняла бровь. Жест, который она явно репетировала перед зеркалом и довела до совершенства.
– Все говорят так, пока не понадобится вернуться в инфополе. А ты вернёшься, Миша. Фильм Сотникова – это фестивальная история, там нужна промоподдержка, и ты это знаешь.
Я посмотрела на Мишу. Он посмотрел на меня. И в этом взгляде – секундном, молчаливом, нашем, было всё, что нужно. Никаких совещаний. Никаких «дай подумать». Мы просто знали.
– Нам больше не нужно ничьё одобрение, кроме одобрения друг друга, – сказал Миша. Просто. Без пафоса. Без монолога. Как говорят очевидные вещи, которые не требуют доказательств.
Кира открыла рот. Закрыла. Открыла снова. Это было бы комично, если бы не было так показательно: впервые журналистка, которая зарабатывала на чужих словах, не нашла своих.
– Ну, – она поправила пальто, – если передумаете…
– Не передумаем, – сказала я. – Спокойной ночи, Кира.
И закрыла дверь. Тихо. Без хлопка. Мягко, как закрывают двери, за которыми остаётся всё ненужное.
Миша стоял в прихожей, в носках с лисичками, с чаем, который уже остыл, и смотрел на меня с выражением, от которого шарик внутри подпрыгнул и завертелся волчком.
– Ты потрясающая, – сказал он. Во второй раз за вечер. И во второй раз абсолютно серьёзно.
– Я знаю, – ответила я. Во второй раз за вечер. И во второй раз абсолютно искренне.
Из кухни высунулась Даша.
– Кто был?
– Никто, – сказала я.
– «Никто» громко цокал каблуками, – заметила Даша. – Но ладно. Зефир ещё есть?
– Есть. Ванильный.
– Тогда мне всё равно, кто цокал.
Она исчезла обратно на кухне. Мудрость четырнадцатилетних: если есть зефир – всё остальное несущественно.
Михаил