Страница 38 из 53
Вечерами я сидела на подоконнике, на том же самом, на котором сидела раньше, придумывая «сценарии для счастья на потом». Но теперь подоконник ощущался иначе. Не как наблюдательная вышка одинокого часового, а как скамейка, на которой можно передохнуть между дневными делами. Разница огромная. Почти космическая.
В интернет я не заходила. Принципиально. Аня пересказывала основное: шум вокруг видео постепенно утихал, как утихает любой шум, не потому что люди простили или забыли, а потому что появился новый повод для обсуждений. Какая-то певица побрилась налысо на концерте, и сетевые моралисты переключились на неё с тем же остервенением, с каким недавно обсуждали меня. Круговорот скандалов в природе.
Мама однажды вечером села рядом. Не говоря ни слова, просто села. Достала вязание. Она вязала, когда нервничала, когда грустила, когда радовалась и когда не знала, что чувствует. Универсальная терапия.
– Ты в порядке? – спросила она после десяти минут молчания, и в этом «в порядке» было столько слоёв, что любой торт позавидовал бы.
– Да, мам, – и впервые за долгое время я не соврала. Не до конца в порядке, не идеально, не с фанфарами и парадом, но – да. В порядке. В каком-то своём, новом, непривычном порядке, который ещё нужно научиться понимать, но он есть. – Я справлюсь.
– Знаю, – она кивнула, не поднимая глаз от вязания. – Ты всегда справлялась. Просто раньше не верила в это.
И спицы снова застучали – ровно, спокойно, как часы на кухне. Только эти часы, кажется, наконец-то показывали правильное время.
Михаил
Провал. Вот слово, которое я повторял мысленно, как мантру, каждое утро, открывая глаза и обнаруживая себя в той же пустой квартире, на том же диване, в тех же серых стенах, которые раньше казались «стильным минимализмом», а теперь выглядели как декорации к фильму о клинической депрессии. Провал. Два слога, две гласные, один хлопок в конце, как дверь, которую захлопнул ветер.
Ольга пропала. То есть не пропала физически – она по-прежнему существовала где-то во вселенной со своими блокнотами и каблуками, но перестала звонить. Впервые за четыре года совместной работы мой агент не набирала мой номер по шестнадцать раз за день. Тишина с её стороны была красноречивее любых слов. В переводе с Олиного это означало: «Ты мне больше не приносишь денег, а значит, не существуешь».
Журналисты, впрочем, не разделяли Олиного подхода. Они существовали. Очень активно. Каждый день у подъезда, в кафе напротив, на парковке, везде. Вопросы одинаковые, камеры наглые, а я – я прятался. Актёр, привыкший к софитам, прятался от камер, как крот от солнца. Ирония, которую оценил бы хороший сценарист. Жаль, что я не был хорошим сценаристом. Я был хорошим актёром. Вернее, считал себя хорошим. До последнего времени.
Кастинг на «Непрощённых» – вот с чего начался мой персональный апокалипсис в профессиональном смысле. Режиссёр – Кривцов, тот самый Кривцов, чьи фильмы собирают призы, а актёры получают номинации просто за то, что побывали с ним на одной площадке. Роль – сложная, многослойная, не «красавчик спасает мир», а человек, который теряет всё и пытается собрать себя из осколков. Мне казалось – это моё. Идеально моё. Как будто Кривцов написал сценарий, подглядывая за моей жизнью в замочную скважину.
Я готовился две недели. Учил текст, разбирал сцены, часами стоял перед зеркалом, пробуя интонации. Делал всё, как учили, как привык, как делал сотни раз на сотнях проб, после которых мне говорили «отлично», «берём», «ты наш».
На кастинге я провалился. Не тихо, не незаметно, не с достоинством. Громко. Позорно. Так, что ассистентка режиссёра отвела взгляд, а сам Кривцов снял очки – жест, который, как я узнал позже, означал у него крайнюю степень разочарования, и произнёс фразу, которая с тех пор стучала в моей голове, как дятел в лесной тишине:
– Михаил, вы играете боль. А мне нужно, чтобы вы её чувствовали. Вы понимаете разницу?
Я понимал. В том-то и дело, что понимал. Потому что всю свою карьеру я именно это и делал, играл. Радость – играл. Злость – играл. Любовь – играл. Страсть – играл. Я был великолепной обезьянкой, которая знала, какую гримасу скорчить, чтобы зрители захлопали. Но Кривцов не хотел обезьянку. Он хотел человека. А я не знал, как быть человеком на камеру. За камерой тоже не очень знал, если честно.
После кастинга я сидел в машине сорок минут. Не ехал, просто сидел. Руки на руле. Город гудел за стеклом. Телефон молчал – ни Ольга, ни кто-то другой. Тишина, в которой раньше было уютно, теперь давила, как крышка гроба. Не самое оптимистичное сравнение, но мне было не до оптимизма.
Домой я приехал к вечеру. Открыл холодильник – пусто, если не считать бутылки минеральной воды и одинокого авокадо, который, судя по цвету, перешёл из категории «суперфуд» в категорию «биологическое оружие». Закрыл холодильник. Лёг на диван. Потолок белый. Стены серые. Жизнь чёрно-белая, как старая плёнка, на которой всё вроде бы движется, но без звука и без цвета.
Три дня. Три дня я никуда не выходил. Заказывал еду, не открывал шторы, не брал телефон, кроме тех случаев, когда нужно было подтвердить доставку. Курьеры, наверное, думали, что в квартире живёт вампир: бледный, щурящийся от света, в помятой футболке и с выражением лица, которое кричит «оставьте еду и уходите».
На четвёртый день позвонил Сергей. Серёга. Единственный друг, настоящий, не из тех, кто «друг» до первого провала, а из тех, кто звонит именно после.
– Миш, ты жив?
– Условно.
– Условно – это хорошо. Это значит, что безусловно ты ещё не сдался. Я заеду.
– Не надо.
– Я заеду.
Он заехал. Привёз пиццу, пиво и своё невыносимое жизнелюбие, которое в нормальные дни бодрит, а в такие – раздражает до зубовного скрежета. Но Серёга не из тех, кого можно выгнать. Его можно только пережить, как стихийное бедствие – потрепанным, но живым.
– Рассказывай, – он уселся на диван, сунул мне бутылку и уставился с выражением терпеливого следователя.
– Нечего рассказывать. Провалил кастинг. Ольга слилась. Лера… – я замолчал. Имя застряло в горле, как рыбная кость. Колючее, неудобное. Никак не сглотнуть.
– Лера – это отдельная тема. Давай сначала про работу.
– Кривцов сказал, что я играю, а не чувствую. Что я… пустой.
– И?
– И он прав.
Серёга отхлебнул пиво, помолчал. Не утешал, не спорил, не говорил «да ладно, ты крутой, забей». Просто молчал. И в его молчании было больше уважения, чем во всех Олиных репликах за четыре года.