Страница 36 из 53
Новый путь
OST к главе ИСЦЕЛЯЮЩИЕ – Я выбираю
Лера
Первую неделю после разрыва я не плакала. Это не потому, что я сильная или гордая, или потому что у меня внутри стальной стержень, о котором пишут в мотивационных книгах. Просто слёзы куда-то делись. Испарились. Как вода из забытого на плите чайника – была, кипела, а потом раз, и нет. Пустой чайник, горячие стенки. Внутри ничего.
Мама ходила вокруг меня на цыпочках, как сапёр вокруг мины. Не спрашивала. Не трогала. Только ставила рядом чашку чая, который я не просила, и убирала, когда он остывал. Потом ставила новую. Я пила третий. Или четвёртый. Не помню. Дни склеились в одну непрерывную серую ленту, на которой не различить, где утро, где вечер, а где та часть ночи, когда лежишь и смотришь в потолок, пытаясь вспомнить, как дышать ровно.
– Лерочка, поешь, – мамин голос доносился из кухни, тёплый и привычный, как батарея, к которой прислоняешься зимой. – Я сырники сделала.
Сырники. Мамино лекарство от всех болезней: от простуды, от двойки по физике, от конца света. Интересно, а от того, что тебя публично назвали проектом, фейком, подставной девочкой, которую купили для пиара, от этого тоже помогают сырники? Надо уточнить у фармацевтов. Может, запатентуют.
– Не хочу, мам, – привычное, автоматическое. Язык говорит сам, пока голова где-то далеко, в параллельной вселенной, где видео не существует, где слова «игра» никто не произносил, где Михаил… Нет. Стоп. Не сейчас.
Даша была единственной, кто не ходил на цыпочках. Она ворвалась в мою комнату на третий день, плюхнулась на кровать и посмотрела на меня с тем фирменным выражением, которое бывает только у младших сестёр – смесь раздражения, сочувствия и безграничной уверенности в том, что старшая сестра – идиотка.
– Ты знаешь, что интернет пишет?
– Нет, и знать не хочу.
– Правильно. Не читай. Там мусор. Но среди мусора есть люди, которые за тебя горой.
– Горой, – повторила я без выражения. Какая гора? Мусорная? Ледяная? Та, что грозит обрушиться лавиной? Горы бывают разные, и далеко не все из них спасают.
– Лер, – Даша села ближе. Её рука, тонкая, как веточка после зимы, легла на мою ладонь. – Ты же не из-за него так переживаешь? А себя жалеешь.
Вот так. Почти четырнадцать лет, онкоцентр раз в две недели, а видит людей насквозь, как рентгеновский аппарат. Только без радиации. Хотя какая разница – больно одинаково.
– Я не знаю, из-за чего, – честно сказала я. И это было правдой. Я, правда, не знала. Из-за Миши? Из-за видео? Из-за того, что весь мир узнал, что наши отношения – спектакль? Или из-за того, что в какой-то момент этот спектакль перестал быть спектаклем, а я не заметила, когда именно? Как не заметишь момент, когда вода в ванной из тёплой становится горячей – сидишь, сидишь, а потом вдруг: ой, больно. Но ты уже привыкла к температуре и не можешь выйти.
Даша ушла. Мама убрала нетронутые сырники. Часы на кухне тикали. Я лежала.
Телефон молчал. Вот это было, пожалуй, самое странное. Тот телефон, который последние месяцы разрывался от сообщений, звонков, уведомлений – Ольга, фотографы, журналисты, Михаил, опять Ольга, снова Михаил, теперь лежал на тумбочке тихий, как камень на кладбище. Ни одного сообщения. Ни одного звонка. Даже спам не приходил, словно даже мошенники решили, что связываться со мной дурной тон.
Я взяла его на пятый день. Не чтобы проверить, я же сказала себе, что не буду. Просто хотела посмотреть время. Правда. Честно. Ладно, вру. Я хотела увидеть его имя. Хотя бы одну строчку. Хотя бы точку. Хотя бы три точки – те самые, которые означают «он печатает».
Ничего.
Экран был пуст, как его квартира. Стерильно, красиво и абсолютно мертво.
А потом, на восьмой день, случилось то, что обычно случается в самый неожиданный момент, потому что жизнь обладает отвратительным чувством юмора и тайминга – позвонила Аня. Не из-за Михаила, не из-за скандала, не из-за интернет-помойки, в которую превратилась моя жизнь. Из-за работы.
– Лер, ты помнишь Марину Сергеевну из центра «Солнышко»? – Аня говорила быстро, захлёбываясь словами, как будто боялась, что я положу трубку раньше, чем она закончит.
– Ту, которая приходила на кафедру с проектом по экологическому воспитанию?
– Да! Ей нужен координатор для летней программы. Для детей. Бесплатные мастер-классы, занятия, экскурсии, ну, ты знаешь, из тех, что для ребят из неблагополучных семей. Бюджет маленький, но он есть. И она спрашивала про тебя. Конкретно про тебя, Лер. Сказала, что помнит твой доклад и что ты «единственный вменяемый человек на том мероприятии».
Вменяемый. Надо же. Впервые за неделю кто-то назвал меня чем-то, кроме «подставной девчонки» и «проекта Кручинина».
– Аня, я не знаю…
– Знаешь. Ты просто боишься. А я уже дала ей твой номер, так что бояться поздно. Она позвонит завтра. Или послезавтра. Или через час, она непредсказуемая.
Марина Сергеевна позвонила через сорок минут. Видимо, «непредсказуемая» – это мягкая формулировка для «абсолютно нетерпеливая».
– Валерия? Это Марина из «Солнышка». Не кладите трубку, я быстро! – голос у неё был, как клаксон на перекрёстке: громкий, настойчивый и не терпящий возражений. – Мне нужен человек, который умеет объяснять сложные вещи простым языком. Дети от восьми до четырнадцати. Тема – природа, экология, немного химии, немного всего на свете. Зарплата скромная, но честная. Вы мне подходите.
– Вы меня даже не собеседовали.
– Я видела ваш доклад. Этого достаточно. Доклад был на двадцать минут, а я слушала, не отрываясь. Обычно после пяти минут я начинаю проверять телефон. Вы – исключение. Когда сможете приехать?
Я хотела сказать «нет». Хотела сказать «мне сейчас не до этого». Хотела сказать «я сломанный человек, и от меня никакой пользы». Но вместо этого сказала:
– Завтра. После обеда.
И повесила трубку. И сидела минуту, глядя на телефон, не понимая, что только что произошло. Я согласилась. На что-то. Сама. Не потому что мама попросила, не потому что Даше нужно, не потому что контракт обязывает. Сама. По своей воле. Первый раз за… Боже, за сколько?
Центр «Солнышко» располагался в здании бывшего детского сада на окраине, которую риелторы дипломатично называли «развивающимся районом», а все остальные просто «дырой». Жёлтые стены, облупившиеся местами до кирпича, ступеньки у входа с трещинами, через которые пробивалась трава, и вывеска – нарисованная от руки, яркая, кривоватая, но живая. Как всё в этом месте.