Страница 14 из 16
Речь старика стала гуще, а глаза загорелись лихорадочным блеском; его руки, хоть и казались теперь более неуклюжими, прекрасно знали свое дело. Книга раскрылась почти сама собой – словно её открывали именно здесь бесчисленное множество раз. Перед нами предстала та самая отталкивающая двенадцатая таблица, изображавшая мясную лавку людоедов-анзиков. Беспокойство вернулось ко мне, хотя я и старался не подавать виду. Особенно странно было то, что художник изобразил африканцев похожими на белых людей: конечности, развешанные на стенах лавки, выглядели ужасно, а мясник с топором казался существом из кошмара. Но хозяин, казалось, наслаждался этим зрелищем столь же сильно, сколь я им тяготился.
– Ну как вам? Не видали такого в наших краях, а? Я как это увидал, так Эбу Холту и сказал: «Вот это штука – взбодрит так взбодрит!» Когда я в Писании читаю про то, как резали врагов – как тех мадианитян порубили, – я кое-что себе представляю, да только картинки-то у меня нет. А тут человек может видеть всё, как оно есть. Грех, небось? Да разве мы не во грехе рождаемся и живем? Этот, которого рубят, меня всякий раз будоражит, как гляну… мне глядеть на него надобно… видали, где мясник ему ноги отрубил? Вон голова на лавке, рядом рука, а другая рука – на земле, возле мясной колоды.
Пока он бормотал в своем пугающем исступлении, выражение его заросшего лица, скрытого за очками, стало неописуемым. Голос его не повышался – напротив, он опускался до хриплого шепота. Мои собственные чувства едва поддаются описанию. Весь ужас, который я прежде лишь смутно ощущал, нахлынул теперь во всей полноте; я понял, что бесконечно ненавижу это древнее, отвратительное существо, сидящее так близко от меня. Его безумие теперь казалось несомненным. Он почти шептал, и в этом шепоте было больше жути, чем в самом громком крике. Я дрожал, слушая его.
– Говорю вам: чудно, как картинки заставляют думать. Знаете, молодой сэр, я на этой прямо-таки помешан. Как я у Эба книгу выменял, так часто на неё глядел – особенно когда по воскресеньям пастор Кларк орал в своем огромном парике. Однажды я попробовал одну штуку… вы, молодой сэр, не пужайтесь… я всего-то и сделал – поглядел на картинку перед тем, как овцу на рынок зарезать… Резать овцу стало как-то веселее, коли на неё поглядишь…
Теперь голос старика стал совсем слабым, порой переходя в неразличимый шелест. Я слушал шум дождя и дребезжание мутных стекол, замечая приближение грома – крайне необычное для этого времени года. Ослепительная вспышка и удар потрясли ветхий дом до самого основания, но шепчущий, казалось, ничего не заметил.
– Резать овцу стало веселее… да только, знаете, оно было… не совсем-то удовлетворительно. Чудно, как жажда эта… держит тебя. Ради всего святого, молодой человек, никому не говорите – но клянусь Богом: эта картинка заставила меня алкать такой пищи, какую я не мог ни вырастить, ни купить… Сидите тихо, чего вы вскинулись? Я ведь ничего еще не сделал… только думал, как бы оно было, если бы я… сделал. Говорят, мясо делает кровь и плоть и даёт новую жизнь, вот я и думал – не станет ли человек жить всё дольше и дольше, если будет питаться… тем же самым…
Шепчущий не закончил. Его оборвал не мой испуг и даже не ярость бури. Его оборвало событие очень простое, хотя и совершенно необычайное. Книга лежала между нами, и картинка глядела вверх. Когда старик произнес слова «тем же самым», раздался тихий, шлепающий звук – и на пожелтевшей странице что-то появилось. Я подумал было о дожде и дырявой крыше, но дождь не бывает красным. На изображении мясной лавки анзиков живописно заблестели маленькие алые брызги, придавая гравюре еще большую выразительность. Старик увидел это и замолчал прежде, чем я успел вскрикнуть; он быстро перевел взгляд на потолок комнаты, которую покинул час назад. Я проследил за его взором – и увидел прямо над нами, на рыхлой штукатурке, большое неровное пятно багровой влаги, которое расползалось на моих глазах. Я не мог ни пошевелиться, ни закричать – лишь закрыл глаза. Мгновение спустя грянул титанический удар грома, который разнес этот проклятый дом в щепки и принес мне забвение. Только оно и спасло мой рассудок.