Крысы в стенах

Картина в доме

Охотники за ужасами рыщут по самым далеким и причудливым уголкам земли. Для них существуют катакомбы Птолемаиды и резные мавзолеи в странах ночных кошмаров. Они взбираются на залитые лунным светом башни разрушенных рейнских замков и, спотыкаясь, спускаются по черным, затянутым паутиной ступеням под руинами забытых городов Азии. Заповедный лес и пустынная гора – их святилища; они подолгу задерживаются подле зловещих монолитов на необитаемых островах. Однако истинный эстет ужасного – тот, для кого новый трепет невыразимой жути стал главной целью и смыслом существования, – превыше всего ценит древние, одинокие фермерские дома в глухих лесах Новой Англии. Ибо именно там темные стихии силы, одиночества, гротеска и невежества сливаются в совершенство отвратительного.

Самое пугающее из всех зрелищ – маленькие, неокрашенные деревянные домишки вдали от проезжих трактов, обычно прильнувшие к сырому травянистому склону или припавшие к гигантскому каменному выступу. Двести лет и более стоят они, покосившись, пока лианы ползут по стенам, а деревья разрастаются, раскидывая свои ветви. Теперь они почти скрыты буйной, хаотичной зеленью и плотными покровами теней, но мелкие оконные стекла по-прежнему пялятся на мир – словно моргая сквозь смертоносное оцепенение, которое спасает от безумия лишь тем, что притупляет память о невыразимом.

В таких домах сменяли друг друга поколения странных людей, подобных которым мир еще не видывал. Движимые мрачной и фанатичной верой, изгнавшей их из общества себе подобных, их предки искали в этой глуши свободы. Там отпрыски расы завоевателей и вправду процветали, избавленные от ограничений цивилизации, – но вскоре они съежились в чудовищном рабстве у жутких призраков собственного ума. Отрезанные от света просвещения, силы этих пуритан потекли по пугающим руслам; в изоляции, в болезненном самоограничении и в вечной борьбе за жизнь с беспощадной природой в них пробудились темные, скрытные черты, поднявшиеся из доисторических глубин их северного наследия. Практичные по необходимости и суровые по философии, эти люди были лишены изящества даже в своих грехах. Ошибаясь, как неизбежно ошибаются все смертные, они, согласно своему жесткому кодексу, превыше всего ценили скрытность – и со временем всё меньше и меньше заботились о том, что именно они скрывают. Лишь молчаливые, сонные дома, затерянные в глуши, могли бы поведать о тайнах ранних дней, но они не словоохотливы: они не любят стряхивать дремоту, помогающую им забывать. Порой кажется, что милосерднее было бы снести эти строения – ведь им, должно быть, часто снятся кошмары.

К обветшалому дому такого рода меня и загнала однажды ноябрьским днем 1896 года ледяная стена дождя – столь обильная, что любое укрытие казалось предпочтительнее. Некоторое время я колесил среди жителей долины Мискатоник в поисках генеалогических данных; из-за отдаленности и запутанности маршрута я решил воспользоваться велосипедом, несмотря на поздний сезон. Я очутился на заброшенной дороге, которую выбрал в надежде срезать путь к Аркхэму; буря настигла меня далеко от всякого жилья, и передо мной не оказалось иного убежища, кроме древнего и отталкивающего деревянного здания, моргавшего мутными окнами между двумя исполинскими безлистыми вязами у подножия холма.

Несмотря на то, что дом стоял поодаль от дороги, он произвел на меня дурное впечатление в ту же секунду, как я его заметил. Честные, надежные постройки не взирают на путников так хитро и навязчиво. В своих изысканиях я не раз встречал столетние легенды, которые заранее настроили меня против подобных мест. И всё же ярость стихии пересилила сомнения: я без колебаний вкатил велосипед по заросшему подъему к закрытой двери, которая сразу показалась мне и многозначительной, и скрытной.

Сперва я решил, что дом заброшен, однако по мере приближения уверенность таяла: дорожки, хоть и заросли сорняком, сохраняли форму слишком отчетливо. Поэтому вместо того, чтобы просто толкнуть дверь, я постучал – ощущая при этом тревогу, которую едва мог объяснить. Ожидая на грубом мшистом камне, служившем ступенькой, я взглянул на окна и заметил: хотя они были старыми и почти непрозрачными от грязи, стекла в них оставались целыми. Значит, дом всё еще обитаем. На мой стук никто не ответил, и, повторив его, я нажал на ржавую щеколду – дверь оказалась не заперта. Внутри обнаружился тесный тамбур с осыпающейся штукатуркой, из которого тянуло слабым, но по-особенному тошнотворным запахом. Я вошел и закрыл за собой дверь. Впереди поднималась узкая лестница, рядом темнела дверца в подвал, а по бокам располагались входы в комнаты нижнего этажа.

Прислонив велосипед к стене, я открыл левую дверь и прошел в небольшую комнату с низким потолком, едва освещенную пыльными окнами и обставленную самым аскетичным образом. Похоже, это была своего рода гостиная: стол, несколько стульев, а над камином – тикающие старинные часы. Книг и бумаг было немного, и в полумраке я не сразу разобрал названия. Меня поразило другое – дух абсолютной архаики. Во всей комнате я не обнаружил ни единой вещи, которую можно было бы датировать временем после Революции. Будь обстановка менее убогой, это место стало бы раем для коллекционера.