Страница 7 из 158
— Ну что ж. Вы намерены забрать ее или оставите на попечении? Если хотите отказаться от родительских прав, я могу подготовить документы в течение...
— Я ее забираю, — отрубаю я.
Ни за что на свете не позволю собственному ребенку пройти через тот ад, что пережил сам. Она почти в том же возрасте, в каком сюда привезли меня: мне было четыре, близилось пятилетие.
— Я подпишу все, что нужно, но забираю ее сегодня же. Она не останется ни на лишнюю минуту.
Заведующая равнодушно вздыхает.
— У нас не так уж и плохо, Киран.
— Утешайте себя этой мыслью, если так легче спать по ночам.
Она поднимается из-за стола – гораздо медленнее, чем в моих детских воспоминаниях. Отлично. Возможно, уже слишком стара, чтобы распускать руки.
— Я вышлю бумаги. Это стандартная процедура.
Я тоже встаю, недоуменно приподняв брови. Тело инстинктивно напрягается, когда она проходит мимо, и, судя по закатанным глазам, заведующая это замечает. Я иду следом.
— То есть я могу просто... забрать ее? Как-то это странно. Она ведь меня даже не знает.
— Вы ее отец, — бросает она через плечо, неспешно ковыляя по старому коридору.
Отец.
В голове вертятся тысячи колких ответов, но нет сил даже открыть рот. В этой ситуации нет ничего забавного.
Когда мы выходим на веранду заднего двора, солнечный свет на мгновение ослепляет меня. Дети гуляют, бегают и кричат. Это сбивает с толку. Они выглядят и звучат счастливыми, но я-то знаю по себе: у каждого в груди зияет огромная дыра. Каждый глубоко убежден, что по мере взросления шансы быть любимым и усыновленным тают на глазах.
Старуха останавливается. Дряблая рука слегка дрожит, когда она указывает пальцем.
— Вон она. В углу.
Время замирает окончательно. Но только не мое сердце. Оно начинает биться в два раза быстрее, пока взгляд медленно ползет в указанный угол двора.
— Эмми.
Имя срывается с губ само собой. Я смотрю на малышку, сидящую на корточках в саду, и не остается никаких сомнений: это моя дочь. Короткие каштановые волосики собраны в два хвостика, чтобы не лезли в лицо. Крошечные плечи вздрагивают.
Она плачет.
Ноги несут меня к ней сами.
Заведующая что-то кричит вслед, но из-за гула крови в ушах я не разбираю слов. В кои-то веки в голове ни единой мысли. Все отходит на задний план. Зрение сужается до одной точки – маленькой одинокой девочки.
Добежав, я падаю на колени. Большие, круглые карие глаза испуганно поднимаются.
Не знаю, чего я ждал. Узнавания? Глупо на это надеяться. Но сердце... оно так отчаянно бьется, потому что точно
знает
: это моя дочь.
— Эмми, — шепчу я.
От ее тихих всхлипов сердце дает трещину и разлетается на миллион осколков. Я открываю рот, но тут же его закрываю.
Что сказать? Как вообще объяснить все так, чтобы она поняла?
Ей всего три. Три года, а она только что потеряла весь мир.
Я останавливаюсь на фразе:
— Я знал твою маму.
Глаза малышки расширяются, но она молчит. Я заставляю себя продолжить:
— Честно говоря, я плохо понимаю, что делаю, — признаюсь я, — и не знаю, как правильно это сказать, но...
Слова застревают в горле. Эмми протягивает крошечную ручку и дотрагивается до моей щеки. Она хмурится и убирает ладошку. Пальчики мокрые.
Дыхание перехватывает.
Я плачу.
Быстро стерев слезы, чтобы не напугать ее, я начинаю говорить, не в силах остановить поток слов:
— Я... я твой п-папа.
И понятия не имею, что, черт возьми, теперь делать.
— Я заберу тебя домой. Сделаю все, чтобы он стал домом и для тебя, — обещаю я и, протянув к ней руку, мягко спрашиваю: — Ты согласна?
Я замираю, забыв, как дышать. Каждая мышца натянута до предела. Меньше всего хочется утаскивать ее силой, слушая крики. Но к моему величайшему потрясению, она внезапно бросается в объятия и обвивает шею ручонками. Цепляется так крепко, словно я – ее единственный спасательный круг.
Полагаю, так оно и есть.