Страница 6 из 158
— Я смотрю, вы наконец-то выучили хорошие манеры.
Я одариваю ее натянутой улыбкой.
— И на это ушло всего лишь... сколько там? Больше семидесяти порок?
Ее карие глазки-бусинки сужаются.
— В приюте не применяют подобных варварских методов воспитания.
— Моя спина готова с вами поспорить.
Она закатывает глаза.
— Все такой же дерзкий мальчишка...
— Мужчина. И вам лучше запомнить, заведующая, что я больше не тот перепуганный мальчик. Так что переходите к делу. Зачем вызвали? Я хочу поскорее уйти, пока не появилось желание позвонить куда следует.
Стоило сделать это еще много лет назад. В ту самую секунду, когда покинул дом.
Но, вопреки громким угрозам, тогда победил страх. Страх и стыд.
А еще осознание того, что приют закроют, а детей распихают по другим учреждениям. Я слышал истории и пострашнее. Я бы просто не вынес, если бы из-за моих действий невинные дети оказались в еще большем аду.
Но это не значит, что я сидел сложа руки.
Хотя, полагаю, дети предпочли бы, чтобы их спасли от тирании, а не получали анонимные пожертвования, благодаря которым всегда была еда и одежда.
Она берет со стола какие-то бумаги. Очки в красной оправе сползают на самый кончик носа, когда заведующая тягуче произносит:
— Две недели назад к нам поступил ребенок. Девочка по имени Эмми Каллаган, — она опускает листок и смотрит на меня поверх очков. — Вам знакомо это имя?
Я судорожно роюсь в памяти, перебирая варианты, но в голове пусто.
— Нет. А должно?
— Ну, учитывая, что она ваша дочь, было бы кстати.
Взрыв бомбы шокировал бы куда меньше. От этих слов меня словно прошибает током.
Время замирает. В кабинете становится зябко и тихо, и единственный звук – это пульсация крови в ушах. Кажется, я перестал дышать.
— М-моя дочь? — заикаюсь я. — У меня нет детей.
— О которых вы знали.
Сердце пропускает удар.
Нет.
Я всегда осторожен. Чертовски осторожен.
— Вы, должно быть, ошиблись. Я бы знал...
Она двигает по столу листок бумаги, обрывая меня на полуслове.
— Не ошиблась. В базе все еще хранится ваша ДНК с тех времен, как жили здесь. Как вы знаете, мы проверяем данные всех поступающих детей в надежде найти живых родственников. Представьте удивление, когда система забила тревогу, указав вас как отца.
Лишь наклонившись, чтобы взять документ, я замечаю, как сильно трясутся руки. Взгляд мечется по строчкам, но я успеваю прочесть только первый абзац. Буквы начинают расплываться, комната идет кругом. Листок выпадает из ослабевших пальцев.
Судя по мстительному блеску в глазах заведующей, она наслаждается моментом. Упивается каждой секундой моего шока.
Если бы мог соображать ясно, то попросил бы оставить меня на пару минут одного, чтобы переварить новость. Но я не могу, потому что... Господи Иисусе. Дочь. У меня есть
ребенок
.
Как я мог не знать? Почему ее мать ничего не сказала?
И самый главный вопрос – какого хрена она здесь делает?
Эта мысль обрушивается на меня бетонной плитой.
Я резко поднимаю голову. Оскалив зубы, подаюсь вперед и с силой опираюсь ладонями о стол, вторгаясь в личное пространство старухи.
— Клянусь всем святым: если тронули хоть один волосок на голове этого ребенка, я сотру вас в порошок.
Ей хватает ума побледнеть и вжаться в кресло.
— Как уже сказала...
— Хватит нести херню, — цежу я сквозь зубы. — Вы ее били?
Она качает головой.
— Нет.
Я подавляю в себе жгучее желание перемахнуть через стол и придушить тварь, избивавшую меня до кровавых синяков так часто, что сбился со счету. Я напоминаю себе, что не хочу уподобляться ей, и физически заставляю себя опуститься обратно на стул. Медленно втягиваю воздух через нос.
— Вы сказали, она здесь две недели. Почему со мной не связались сразу?
— Результаты ДНК пришли только вчера.
В голове миллион вопросов, и каждый из них рвется наружу. В итоге побеждает один.
— Как она сюда попала?
Дьяволица потирает заднюю часть шеи, и от этого жеста я внутренне сжимаюсь, готовясь к худшему.
— Что случилось с ее матерью? — чеканю я.
Она откашливается.
— Наташу Каллаган нашли мертвой в постели. Передозировка.
Брови ползут на лоб от изумления.
Передозировка
.
В жизни было немало женщин, но я бы никогда в здравом уме не связался с наркоманкой.
— Самоубийство?
— Героин.
Из легких словно выкачивают весь кислород, и я бессильно откидываюсь на спинку стула. Удивительно, но заведующая больше не злорадствует.
Мой язык действует сам по себе.
— Вы сказали, ее зовут Эмми?
Она коротко кивает.
Эмми
.
Мою дочь зовут Эмми.
Она была там, с матерью
?
Имела ли доступ к героину
?
Как долго ее мать сидела на игле
?
В каких условиях росла Эмми
?
С трудом сглотнув, я приказываю себе собраться.
Выуди из мымры всю нужную информацию.
А сломаться и дать волю эмоциям сможешь потом, когда останешься один.
Уж точно не стоит раскисать на глазах у этой садистки.
— Сколько лет Эмми?
Я совершенно не помню женщину по имени Наташа. Но, признаться, никогда и не старался запоминать имена тех, с кем спал. Чем больше между нами эмоциональная дистанция, тем лучше. Какой смысл запоминать имя, если правило «только на одну ночь» никто не отменял? Но я ведь не вел себя так, будто нельзя рассказать о беременности... верно?
— В феврале исполнилось три, — она поджимает губы. — Вы также должны знать, что у девочки, судя по всему, задержка речевого развития.
Я хмурюсь, на переносице залегает глубокая складка.
— В смысле?
— С тех пор как прибыла, она не произнесла ни слова.
Я отшатываюсь.
— Ни слова? Это последствия травмы? —
ох, мать твою...
— Только не говорите, что ее нашли в доме вместе с трупом матери.
— Эмми была там, да. Ее нашли в постели рядом с Наташей. Предположительно, пробыла одна около четырех дней, — она вздыхает и снимает очки. — Просто чудо, что девочка выжила. Как мне сообщили, все это время она питалась...
— Хлопьями, — заканчиваю я. Собственный голос кажется чужим.
Она удивленно склоняет голову.
— Верно... откуда вы знаете?
Я отмахиваюсь от вопроса.
— Просто догадался.
Черта с два буду откровенничать с этой ведьмой.