Призрачный шанс (П)

Я замираю в ожидании, что вот-вот на нее накатит разочарование, отвращение или ненависть, но этого не случается. Напротив, Эмми визжит еще звонче, с новой силой выкрикивая: «Папа!»

В глазах Лайлы блестят слезы; вчерашнее напряжение окончательно растворяется в этой минуте. Впрочем, плачет не она одна. У тех, кто толпится рядом, – у друзей, ставших настоящей семьей, – глаза тоже на мокром месте.

Из груди вырывается смех, полный чистой радости; я прижимаю руку к груди, тщетно пытаясь удержать готовое выпрыгнуть сердце, колотящееся со скоростью бешеного пульса.

Лайла что-то шепчет Эмми и указывает куда-то поверх моей головы, и мы с дочкой послушно переводим взгляд. С огромного медиакуба на меня взирает собственное лицо крупным планом: раскрасневшиеся щеки и нос, облепленные потом черные волосы. Рядом на экране появляется Эмми – она беззаботно и широко улыбается, приоткрывая крошечные молочные зубы. Хлопая в ладоши, малышка продолжает показывать на меня пальчиком, а губы снова беззвучно выводят все то же слово.

Мимо меня, улюлюкая, проносится Ирвинг.

— Она назвала тебя папой!

Не успеваю я опомниться, как парни налетают всей гурьбой, стискивая в объятиях и превращая минуту в одну из самых счастливых в жизни.

— Секрет раскрыт! — подает голос Митчелл. — Эшфорд теперь официально папочка!

— Папочка Эшфорд! — вопит Ирвинг, и вскоре крик подхватывает весь стадион, начиная скандировать хором.

В этой куче мала я нахожу взглядом Грейсона и замечаю, что тот уже вовсю улыбается. Да и сам не удерживаюсь от смеха.

— Похоже, ты больше не единственный «папочка» в составе «Ястребов», заполонивший соцсети, — подначиваю я, намекая на видео с его участием, завирусившееся больше года назад.

Тот закатывает глаза.

— Слава богу! С великой радостью разделю этот титул.

Сквозь толпу пробивается надутый Ирвинг.

— Я тоже хочу стать вирусным папочкой.

Со смехом качая головой, я поражаюсь: даже дурацкие реплики Ирвинга не способны испортить настроение.

Грейсон призывает всех к порядку.

— Ну что, кто готов показать класс на льду?

Я еще раз оглядываюсь на Лайлу и Эмми, улыбаясь настолько широко, что горят щеки.

— Сегодня я выдам лучшую, мать вашу, игру в своей жизни.



По затылку струится пот; я резко заношу руку назад, чтобы тут же с силой послать ее вперед, мощным щелчком отправляя шайбу в сторону – прямиком к выжидающей клюшке Грейсона.

Защитники соперника из кожи вон лезут, отчаянно работая ногами в попытке поспеть, но Грейсон на льду – грозное оружие: стоит ему неуловимым кистевым движением бросить шайбу, как та вонзается точно в сетку. Вратарь в ярости бьет кулаком по льду, досадно рыча из-за третьей пропущенной шайбы.

Оглушительный рев сирены, разнесшийся по арене, звучит слаще любой музыки; команда подлетает к Грейсону и облепляет его со всех сторон, победно улюлюкая и празднуя успех.

— Да-а! — орет Ирвинг.

Проезжая мимо, Грейсон со смехом качает головой.

— Шикарный пас, Эшфорд.

Я отвешиваю глубокий поклон.

— К вашим услугам, всегда рад стараться.

За спиной раздается фырканье, но отнюдь не триумфальное: звук сочится сарказмом и ненавистью.

По тому, как каменеют челюсти Грейсона, я сразу понимаю, кому принадлежит смешок.

Я закатываю глаза еще до того, как поворачиваюсь к Чейзу Монтгомери лицом.

— Что на этот раз, Монтгомери? — лениво цежу я. — Все никак не смиришься, что «Ястребам» не сдался твой микрочлен?

Не успеваю и глазом моргнуть, как Чейз вырастает прямо передо мной; точнее, подбирается вплотную, насколько вообще способен. Самомнения у него хоть отбавляй, однако ростом явно не вышел: я на голову выше подонка, который мало того что пытался занять место Грейсона в команде, так еще и отпускал гнусные замечания в адрес Дрю.

— Завали гребаную пасть, Эшфорд.

Я чувствую, как во взгляде сгущается опасная тьма; потому очень медленно подаюсь вперед и роняю:

— А то что?

— Ты сильно пожалеешь, — сквозь стиснутые зубы выплевывает он.

С улыбкой отъезжая назад спиной, я направляю на него палец.

— Ну уж нет, мне слишком уж нравится трепать языком.

Чейз крадется следом по льду, а в глазах вспыхивает недобрый, жесткий блеск.

В лиге абсолютно все знают, что он балуется грязной игрой как на льду, так и за его пределами, но лишь я, похоже, по-настоящему замечаю всю внутреннюю порочность: беспросветную, бездушную и сотканную из чистой ярости.

Возможно, сказывается приютское прошлое: я слишком хорошо помню пустые глаза мальчишек, в чьих сердцах росла столь глухая ненависть, что со временем они начинали сеять страдания повсюду, сполна натерпевшись издевательств от слишком многих взрослых. Оттого-то ничуть не шокирует его внезапная ухмылка, когда тот резко тормозит прямо передо мной, с ног до головы обдавая ледяной крошкой.

— Обзавелся малявкой, Эш? — цокает он, сокрушенно качая головой. — С ними ведь нужно держать ухо востро, особенно в таком нежном возрасте. Несчастные случаи... малявки для них прямо как магнит, — пожимая плечами, Чейз начинает пятиться к скамейке. — Не хотелось бы, чтобы с ней что-нибудь стряслось.

Челюсти сжимаются с такой бешеной силой, что я, кажется, слышу отчетливый хруст.

Он тебя провоцирует.

Он ничего не сделает.

Он к ней и пальцем не прикоснется.

Ему нужно, чтобы ты сорвался.

К боку подкатывает Грейсон.

— Что он наговорил?

Я стискиваю пальцы с такой неистовой силой, что боюсь сломать клюшку в щепки, и процеживаю:

— Сказал, надо

поберечь

Эмми, ведь несчастные случаи происходят сплошь и рядом.

Грейсон резко поднимает голову, взгляд полон неприкрытой жаждой убийства, однако все это блекнет по сравнению с тем, как выгляжу я, наблюдая, как Чейз Монтгомери поднимает руку и машет дочери.

Перед глазами встает кровавая пелена.

К черту хладнокровие. Насрать на удаление, к чертям скамейку штрафников: я с огромным наслаждением отдам каждый цент из суммы штрафа, который вот-вот выпишут.

— Держись от нее подальше! — ору я во всю глотку, после чего обрушиваюсь на подонка и впечатываю в защитное стекло.

До меня доносится дружный, потрясенный вздох трибун, ропот и девичьи вскрики, вызванные внезапной вспышкой жестокости. Судьи неистово свистят, однако я их полностью игнорирую.