Страница 34 из 158
Грейсон косится на мою бешено дергающуюся ногу, пока мы едем к арене. Слава богу, сегодня домашний матч; не думаю, что смог бы оставить Эмми на целый день, не говоря уже о перелете в другой штат.
— Ты как? — внезапно спрашивает он.
— Очевидно, не очень, придурок.
Грейсон фыркает.
— Ну, хотя бы привычное жизнелюбие никуда не делось.
— Было бы куда больше жизнелюбия, если бы у тебя не закончились «Фрут Лупс», — бубню я.
— Ты в курсе, что у тебя есть собственный дом, да? И деньги на хлопья?
— Естественно, — отвечаю я, невинно хлопая глазами.
— Тогда, может, купишь свои?
— Я и покупаю.
Грейсон качает головой.
— Ебаные хлопья, — бормочет он себе под нос.
Обе руки остаются приклеенными к рулю, взгляд быстро возвращается к дороге. Не думаю, что Грейсон когда-нибудь сможет расслабиться за рулем, но с прошлого года он проделал огромный путь. На прошлой неделе даже получил жетон за одиннадцать месяцев трезвости.
Я постоянно пишу, как сильно им горжусь и как круто он изменил свою жизнь.
Грейсон громко вздыхает и включает поворотник.
— Ты чего? — спрашиваю я.
Он что, решил поехать в объезд
?
— Если не закинешься ими, у тебя точно случится нервный срыв.
Не успеваю я опомниться, как Грейсон заруливает на заправку, и из меня вырывается смешок.
Я хлопаю его по плечу, выпрыгивая из пикапа.
— Ты лучший, Кроуфорд!
— Да-да, иди за чертовыми хлопьями и поторапливайся, псих ненормальный.
Я чуть ли не вприпрыжку влетаю на заправку и наконец-то могу спокойно выдохнуть, когда взгляд цепляется за маленькую упаковку «Фрут Лупс». Насвистывая себе под нос и улыбаясь как Чеширский кот, я расплачиваюсь на кассе и возвращаюсь в машину, уже запустив руку в коробку.
Грейсон лишь качает головой, когда я забираюсь в кабину.
— Ты когда-нибудь объяснишь свою фанатичную одержимость хлопьями?
— Не-а, — я откидываюсь на спинку сиденья; нога наконец-то перестает дергаться.
Я проверяю телефон – вдруг Лайла написала, – но там пусто. Это первый раз, когда я оставил Эмми с кем-то другим, и можно было бы предугадать, что стану нервничать сильнее, чем из-за признания команде о внезапно появившейся дочери.
— Зуб даю, парни поддержат тебя на все сто.
С набитым ртом я киваю.
— Знаю, вообще без понятия, из-за чего так парюсь.
— Ну, ситуация не самая стандартная, — он не отрывает глаз от дороги, плавно притормаживая на светофоре перед поворотом на парковку.
Черт, почему мы не могли ехать подольше
?
— Но как вообще это преподнести? Как, черт возьми, заявить, что пару дней назад узнал о дочери, которая несколько дней просидела рядом с мертвой матерью – которую я, как последний мудак,
до сих пор
не могу вспомнить, – и теперь до смерти боюсь, что она больше никогда не заговорит?
Внезапно даже хлопья перестают действовать. Грейсон переводит коробку передач в режим парковки, а моя грудь ходит ходуном.
Друг поворачивается.
— Им не обязательно это знать. Парни узнают ровно столько, сколько ты
сам
захочешь рассказать, — он всматривается в мое лицо, лоб прорезают морщины беспокойства. — Уверен, что хочешь сделать это?
Я запускаю руку в коробку с хлопьями и оставляю там – одно только прикосновение к «Фрут Лупс» слегка успокаивает дыхание.
— Нет, я хочу это сделать. Сорвать пластырь, — я закидываю в рот еще одну огромную горсть и аккуратно отставляю коробку. — Просто немного волнуюсь, — тихо признаюсь я.
Я выбираюсь из машины, обхожу ее и встречаюсь с Грейсоном у багажника, избегая встревоженного взгляда.
— Немного волноваться – это нормально, — подбадривает он, пока мы достаем сумки с формой.
— В этой ситуации нет ничего нормального.
— Н-ну да, но... — он вздыхает, закрывает багажник и хлопает меня по плечу, явно пытаясь поймать взгляд. — Я рядом, Эшфорд. Ты справишься, а если нет – я прикрою.
И он держит слово: приклеивается намертво, пока мы вместе идем ко входу на арену. Все это время я мысленно, как мантру, повторяю одну и ту же фразу.
Сорвать пластырь.
Сорвать пластырь.
Сорвать пластырь.

Грейсон не сводит с меня глаз.
Наверное, потому, что никак не могу отлепить язык от неба хотя бы на пару секунд, чтобы выдать связное предложение. Никогда еще мне не было так страшно кого-то разочаровать.
В последний раз я чувствовал себя настолько паршиво, когда случайно уронил одну из любимых картин Элли. Грейсон пытался убедить, что ничего страшного, но я настолько разнервничался, что в итоге просто наблевал ей на туфли.
А от перспективы рассказать команде о дочери желудок скручивается в морской узел.
Вдобавок еще и Ирвинг не затыкается, что вообще не помогает делу.
— Клянусь богом, она сказала, что из Швейцарии. Швейцарка! Вы хоть представляете, какие швейцарки горячие?
— Да, потому что тарахтишь о ней все, на хрен, утро, но я уверен, что тебя это не остановит, — ворчит Джонсон с другого конца раздевалки.
Ирвинг упирает руки в бока.
— Ты просто старый ворчливый хрыч.
— А ты – мелкая назойливая муха, которая всех достала.
— Никого я не достал, — Ирвинг оглядывает раздевалку в ожидании поддержки, но ответом служит тишина, и он как-то сдувается. — Какого черта, парни? Я же не приставучий!
Митчелл заходит в раздевалку и бросает спортивную сумку на пол. Бросив один взгляд на Ирвинга, он тяжело вздыхает.
— Господи Иисусе, Джонсон, не заставляй бедного пацана рыдать.
Глаза Ирвинга лезут на лоб.
— Он довел меня до слез всего один раз!
Джонсон выглядит так, будто проглотил лимон.
— Твою ж мать, Ирвинг, просто заткнись уже со своей швейцаркой, и будем квиты.
Брови Митчелла ползут вверх.
— Ты трахнул швейцарку?
— О-о-о, вы ни за что не поверите, что я сейчас расскажу.
Вся раздевалка издает дружный стон.
Обычно я не против историй Ирвинга – они легендарные и чертовски смешные, – но он рассказывал байку каждый раз, когда кто-нибудь из игроков переступал порог раздевалки. Я слышал ее уже одиннадцать раз.
Джонсон глухо рычит, подлетает к Ирвингу и нависает над ним, вторгаясь в личное пространство.
— Если расскажешь эту проклятую историю еще хотя бы раз, я куплю швейцарский сыр и запихаю его тебе в глотку так глубоко, что до конца жизни не сможешь разговаривать. Усек?
Ирвинг одаривает его легкой улыбкой и треплет по голове, как собаку.