Призрачный шанс (П)

Глава 52

Глава 51

Киран

Неделя спустя

Мама Медведица Карсон

Киран: Вы дома?

Мама Медведица Карсон: Да, все в порядке? Мне приехать?

Киран: Все хорошо, Лайла с Эмми

Киран: Можно заскочить перед тренировкой?

Мама Медведица Карсон: Конечно, уже ставлю чайник

Моя будущая жена

Моя будущая жена: Прикрепленное фото Эмми

Киран: Две мои красавицы

Киран: Люблю тебя, солнышко

Моя будущая жена: Я тоже тебя люблю, но что-то совсем не сияю

Киран: Все хорошо, родная, просто набежали временные тучи

Слово «опустошение» даже близко не передает того, что обрушилось на Лайлу. Куда точнее другое определение: ужас.

Я испробовал все, пытаясь вернуть солнышко к жизни. Пытаясь возродить ту частичку ее души, которую отняли в кабинете врача, однако любые усилия тщетны: исправить ничего невозможно.

Доводилось ли вам когда-нибудь видеть, как любимый человек переживает нечто столь сокрушительное, что свет утекает из его глаз? Случившееся не просто унесло часть ее души – оно ограбило и мою, ведь мы половинки одного целого.

Лайла отчаянно делает вид, будто ничего не произошло, но больше напоминает робота, переключенного на автопилот. Я прекрасно вижу: ей не хочется ничего чувствовать, не хочется говорить об этом, не хочется даже признавать случившееся.

Однако, стоит начаться телевизионной рекламе с участием какого-нибудь младенца, как ее глаза тут же застилает пелена слез.

Когда мы повели Эмми поесть мороженого и в дверях показалась беременная женщина, Лайла разрыдалась.

Стоит пройти мимо магазина детских товаров, как она словно каменеет.

Лайла пытается быть сильной, но совершенно не позволяет себе выплакать грусть. Пытается оградить меня от лишних забот, хотя хочется лишь одного: встать перед ней, широко распахнув объятия, и умолять отдать свое горе.

Я просто больше не знаю, что делать.

Оттого и стою здесь, стучась в дверь ее матери перед утренней тренировкой.

Мгновение спустя дверь отворяет Шарлотта.

— Заходи, милый, уже поставила чайник.

— Спасибо.

В доме все кажется иным, нежели в прошлый мой визит: будто обрушившееся несчастье подкосило и Шарлотту, и от самого жилища теперь веет холодом.

— Как она? — спрашивает Шарлотта, провожая меня на кухню.

Тяжело выдохнув, я опускаюсь на стул у кухонного острова.

— Собственно, за этим ответом я и пришел.

Обернувшись с грустной улыбкой, она произносит:

— Она меня избегает. Боюсь, сейчас знаю даже меньше твоего, — повернувшись к чайнику, Шарлотта разливает чай по двум чашкам. — Хотя понимаю, что так Лайла поступает намеренно. Знает ведь: мне слишком трудно не задушить ее опекой.

— Опеки слишком много не бывает.

Она цыкает.

— Поверь, милый, еще как бывает.

— А вы как сами?

От этого вопроса ее плечи бессильно опускаются.

— Неважно, если честно. Просто кажется, — слова застревают в горле, а спина напряженно выпрямляется, — на ее долю и так выпало немало, а нынешний удар стал последним гвоздем в крышку гроба. Она не заслужила волчанку – никто подобного не заслуживает, – но мало того, что волчанка, так еще и оказалась бесплодной?

— Чудовищная несправедливость.

— Куда больше, чем просто несправедливость, — отзывается она. — Такое чувство, словно кто-то наказывает Лайлу ни за что.

— Как у вас получается? — спрашиваю я, пока Шарлотта пододвигает чашку чая. — Как удается не чувствовать себя беспомощной?

Очередная грустная улыбка кривит ее губы.

— Никак не получается. Просто учишься это скрывать, когда она рядом, — поставив кружку, Шарлотта продолжает: — Лайла несет на плечах тяжкий груз вины перед близкими. Абсолютно неоправданной вины.

— Она считает себя обузой.

Шарлотта со вздохом кивает.

— Я пыталась выбить эту дурь из ее головы, но ты же Лайлу знаешь: если уж она во что-то поверила, переубедить не удастся. Мне так и не удалось доказать, что все, совершаемое нами с отцом, всегда оставалось личным выбором, продиктованным исключительно любовью. Мы ни секунды не жалели ни об одном своем решении. Ни о принесенных жертвах, ни об отмененных отпусках или праздниках – ни о чем. Ради нее оба, не раздумывая ни мгновения, повторили бы все снова.

— Я ума не приложу, как ей помочь. Происходящее кажется...

— Куда масштабнее хронического недуга.

Сняв счастливую кепку, я запускаю пятерню в волосы.

— Да, как бы чудовищно ни звучало. Я знаю, сколько душевных сил отнимала у Лайлы болезнь, но сейчас все иначе.

— На этот раз у нее отняли то, что волчанка никогда бы не смогла отнять.

— Когда обострялась волчанка, теплилась надежда, что вспышка утихнет, а эта потеря никуда не денется. Ее не получится взять под контроль.

— Горько задавать такой вопрос, и ты только не обижайся, но скажи: диагноз как-то меняет твои чувства к моей дочери?

Я отшатываюсь, словно от пощечины.

— Простите за выражение, Шарлотта, но ни хера не меняет.

Она понимающе кивает.

— Я так и думала, просто... должна была спросить.

— Я ведь здесь, верно?

— Твоя правда.

Отпив из чашки, Шарлотта со вздохом опускает ее на стол.

— Понятия не имею, как помочь Лайле на этот раз. С тех самых пор я каждую ночь не смыкаю глаз.

— Думаю, единственное, что нам под силу, – просто оставаться рядом и верить, что однажды усилия принесут плоды.

— Просто дай ей время. Слишком тяжело такое принять.

Мы умолкаем, и каждого захлестывает водоворот собственных мыслей.

Я больше не могу сидеть сложа руки. Кажется, будто непрестанно стою у нее за спиной в ожидании, пока Лайла озвучит желания. Стараюсь предугадать чувства еще до того, как сама их осознает, дабы успеть подхватить ее при падении.



Надежда на то, что у Шарлотты найдется в рукаве какой-нибудь козырь, способный помочь Лайле, рухнула, оставив меня разочарованным. По пути к арене я чувствую, как тело наливается свинцовой тяжестью: сердце с каждой минутой опускается все ниже, а в мыслях царит полный хаос.

Кажется, я ничем не могу помочь.

И никогда еще не ощущал себя настолько беспомощным.

Не существует никаких заветных слов, способных облегчить ее боль, нет экспериментального лекарства. Симптомы волчанки постепенно утихли, но яичники не заработают по мановению волшебной палочки так, как им положено.