Призрачный шанс (П)

Кажется, волны исходящего от Кирана гнева можно потрогать руками – настолько они живые. Наклонившись, я шепчу:

— Киран, теперь все хорошо. Все можно исправить.

— Такого вообще не должно было случиться, солнышко.

— Простите, я на минутку. Сейчас вернусь.

Я хмурюсь, провожая взглядом доктора Монтари: невысокие каблуки цокают по полу, а юбка-карандаш шуршит при каждом шаге.

— Что за... Она никогда не уходит посреди приема.

Киран, должно быть, замечает панику на моем лице, потому что наклоняется и целует в лоб.

— Уверен, она просто пошла распечатать результаты анализов.

Я указываю пальцем на принтер, стоящий прямо на столе.

Поджав губы, Киран выдвигает новую версию:

— Может, бумага закончилась?



Дело оказывается вовсе не в бумаге.

Спустя десять минут доктор возвращается, на губах играет натянутая улыбка, а следом заходит медсестра, катя перед собой портативный аппарат УЗИ.

— Извини, что заставила ждать, Лайла, — опустившись на стул напротив, она переходит на подчеркнуто сухой, профессиональный тон, оперируя исключительно фактами, и я прекрасно понимаю, что за этим кроется. Я обошла слишком много врачебных кабинетов, чтобы понять: подобная интонация не сулит ничего хорошего.

Мертвой хваткой вцепившись в руку Кирана, я подаюсь вперед на стуле.

— Все в порядке?

Доктор Монтари сцепляет пальцы на коленях, и я замечаю, какой хрупкой она выглядит в эту секунду – куда старше, чем в день нашего знакомства. Всегда казалось, будто она совершенно не меняется с годами.

— В лаборатории сделали тесты, о которых ты говорила, а заодно проверили и уровень гормонов. К сожалению, результаты неутешительные: у тебя понижен АМГ и эстрадиол, а показатели ФСГ, напротив, сильно завышены.

— Что вы имеете в виду? — опережает Киран: у меня от страха язык прирос к небу.

— Лайла, я бы хотела провести трансвагинальное УЗИ, если ты не против.

— Чтобы проверить что? — спрашиваю я, наконец обретая дар речи.

Она смачивает губы.

— Такие результаты анализов указывают на то, что яичники, возможно... работают не совсем так, как должны. Я хочу сделать УЗИ, чтобы прояснить картину.

Я учащенно моргаю и отстраняюсь, словно от удара.

— М-мои яичники?

— Да, — буднично подтверждает она.

И внезапно, как бы ни поддерживало присутствие Кирана, сколько бы утешения и уверенности оно ни приносило, мне до боли хочется, чтобы рядом оказалась мама: обняла крепко-крепко и пообещала, что все образуется. Я мечтаю остановить время, заставить замолкнуть все голоса, вернуться на полчаса назад – в те мгновения, когда наивно списывала все на обычное обострение волчанки.

Не хочу, чтобы меня бережно провожали к кушетке; не хочу ласковых прикосновений Кирана и ободряющих слов; не хочу подписывать бумаги и вслух соглашаться на обследование. Не хочу мертвой хваткой сжимать его ладонь, ловить поцелуи в лоб и слушать, какая я умница, пока датчик продвигается так глубоко, что внутри все пронзает острая боль.

Я не хочу здесь находиться.

Не хочу проходить через процедуру осмотра.

И меньше всего на свете желаю слышать ее вердикт. Ведь ничто и никто в мире не сможет меня утешить – я слишком хорошо вижу выражение лица доктора Монтари.

Киран тоже все замечает.

— Пожалуйста, просто скажите.

Собственный голос пугает: со стороны я кажусь совершенно... надломленной.

Выжженной изнутри.

Доктор Монтари извлекает датчик, стягивает перчатки и едва заметным кивком отпускает помогавшую медсестру. Она жестом предлагает приподняться, но я панически боюсь, что потеряю сознание, едва пошевелившись.

— Пожалуйста, — умоляю я, — говорите как есть.

Она опускает ладонь мне на руку, и от бесконечно печальной улыбки я мысленно готовлюсь к худшему, однако к последующим словам подготовиться невозможно.

— Лайла, мне очень жаль. Ткани яичников тяжело поражены рубцами. Судя по всему, присутствуют серьезные структурные изменения, а количество антральных фолликулов... они попросту отсутствуют.

— Что это означает? — жестко требует ответа Киран.

Доктор Монтари переводит взгляд с Кирана на меня, без ножа разрезая по живому:

— Извини, Лайла, но из-за повреждения органов... при полном отсутствии активных фолликулов... яичники больше не способны нормально функционировать.

— Скажите прямо, — задыхаясь, прошу я.

Мне жизненно необходимо услышать эти слова.

— Мне невыносимо жаль, Лайла, но анализы свидетельствуют об угасании функции яичников. С подобной клинической картиной естественное зачатие становится практически невозможным.

Первой срывается и начинает дрожать нижняя губа.

Следом – пальцы рук.

А после и сердце.

Оно колеблется на краю обрыва и летит прямиком в бездну, разбиваясь насмерть.

Из горла вырывается дикий, животный хрип – в нем нет ничего человеческого.

Так звучит крах всех надежд, безжалостно вырванных с корнем.

Так рушится совместное будущее, о котором мы с Кираном столько грезили.

Так заживо умирает душа.

И крик невозможно заглушить.

Доктор Монтари что-то произносит, но сквозь оглушительный звон в ушах я не различаю слов. Ошметки растерзанного сердца бьются в бешеном, рваном ритме, отчаянно пытаясь удержать меня на плаву.

Врач выходит, и сквозь пелену слез я вдруг замечаю Кирана. В его глазах стоят слезы, губы шевелятся, но до меня не долетает ни единого звука. Мир растворяется, вытесненный лавиной обрушившегося абсолютного отчаяния.

— Мне жаль. Господи, Лайла.

По охрипшему от ужаса голосу я отчетливо понимаю, что лишила его будущего и растоптала общие надежды.

У меня никогда не будет детей.

— Мне ведь только стало лучше, — выговариваю я, задыхаясь от рыданий. — Только-только пошла на поправку! Надеяться начала! — я уже практически кричу. — Поверила, что у нас будет полноценная семья!

— Знаю, маленькая, — хрипит он. — Мне жаль.

— Нет, — содрогаясь всем телом, выдавливаю я. — Нет, нет, нет! — я бьюсь в настоящей истерике, не в силах остановиться: боль слишком невыносима.

— Солнышко...

— Сделай что-нибудь, Киран, — захлебываясь слезами, молю я. — Пожалуйста, останови эту боль. Сделай так, чтобы все прекратилось.

Однако разумом я понимаю, что прошу о невозможном, ведь тут Киран бессилен.

Меня уже никто не починит.

Я безнадежно сломана.