Запретная клятва

— Пойдем к ручью со мной и Лили. Посмотрим, сможем ли мы поймать рыбу. — Он использует тот же напускной бодрый тон, который сработал с его сестрой, но со мной это не проходит.

Дамиано перестает улыбаться.

— Послушай. Я скажу тебе правду. Тебе нельзя здесь сидеть. Это небезопасно. Чувствуешь запах?

В воздухе висит химический запах. Я замечала, как в течение дня он становился все сильнее, въедаясь в мою одежду и волосы.

— Они здесь не просто продают. Они варят.

— Это значит, делают наркотики? — спрашиваю я.

— Да, и ингредиенты — это жуткая химия, от которой тебе станет плохо. — Дамиано встает и протягивает мне руку. Вызывающее выражение его глаз говорит о том, что он никуда не уйдет, пока я не соглашусь пойти с ним.

Я смотрю на его протянутую руку. Два дня я была одна. Два дня воровства черствого хлеба и тепловатой воды из кухни, пока эти страшные люди не смотрели. Два дня попыток стать невидимкой. И теперь этот мальчик, этот незнакомец, протягивает мне руку так, будто я что-то значу.

Я вкладываю свою руку в его, и он помогает мне подняться на ноги. Я жду, что он отпустит мою руку, когда мы пойдем по траве к ручью, но он крепко держит ее. После того как я так долго мерзла, была одна и боялась, тепло его пальцев ощущается так, словно он обнял меня. Пугающий дом исчезает. Все исчезает. Я замечаю только высокого мальчика, который идет рядом со мной, возвращая мне почву под ногами.

Оберегая меня.

Мы подходим к ручью, и наши туфли касаются сглаженных водой камней. Мне хочется и дальше держать Дамиано за руку. На самом деле, больше всего мне хочется уткнуться лицом в его футболку и разрыдаться, пока он меня держит, но из-за слабости люди начинают раздражаться или хотят причинить тебе боль.

Я отпускаю руку Дамиано и делаю вид, что рассматриваю воду. Лили подобрала палку и тычет ею в водные сорняки.

— Люси поможет нам ловить рыбу, — говорит ей Дамиано.

Лили осматривает меня с критическим недовольством.

— У тебя кудрявые волосы, как у меня и у моего брата, но у тебя они светлые.

Я не знаю, что на это сказать.

— Наш папа — парамедик, — хвастается она. — Он приезжает сюда, чтобы помогать людям, а нам приходится ждать.

Дамиано засовывает руки в карманы, его челюсть сжата. Эта ложь дается ему нелегко.

— А ты что здесь делаешь? — спрашивает меня Лили.

— Я жду маму.

Мой ответ, кажется, наводит на нее скуку, и девочка бредет вдоль ручья прочь от нас.

Дамиано делает шаг ближе ко мне.

— Как давно твоя мама внутри?

Он сказал мне правду о том, почему мне нельзя сидеть у дома. Мне тоже следует сказать ему правду.

— Она не внутри.

Он хмурится, не понимая.

— Рыба, рыба! — визжит Лили, колотя палкой по поверхности воды и, без сомнения, распугивая всю рыбу, которая могла там быть.

Дамиано кричит ей:

— Не так далеко, Лили. Там глубоко. — Убедившись, что она отошла назад, он снова поворачивается ко мне. — Если она не внутри, то где твоя мама?

Я открываю рот, но слова не выходят. Я задаю себе этот вопрос уже два дня.

— Мне скучно. Я хочу к папе. — Лили бросает палку и мчится по траве к дому.

— Лили, не надо, — Дамиано тянется к ней, но уже поздно, и она ускользает от него. Пока она бежит, он кричит ей вслед: — Не заходи в этот дом!

Лили уже собиралась потянуть за ручку задней двери, но передумывает и вместо этого начинает стучать.

Он вздыхает и поворачивается ко мне.

— Извини. Так где твоя мама?

— Я не знаю. Она была в доме, а я на улице. Я услышала, как завелась машина, но когда я подбежала к ней, она свернула на улицу и уехала.

Я до сих пор вижу это — красные задние габаритные огни, исчезающие за углом, пока я кричала ей вслед. Я бежала, пока легкие не начало жечь, а ноги не подогнулись, а потом сидела посреди пустой дороги и плакала, пока не кончились слезы.

— То есть она просто уехала и бросила тебя здесь? — на лице Дамиано полное неверие. — Мне так жаль, Люси. Ты знаешь ее номер телефона? Когда папа выйдет, я попрошу у него телефон, и мы сможем ей позвонить.

Я качаю головой. Я не знаю ее номера. Она недавно его поменяла, а новый я еще не запомнила.

— Тогда, думаю, нам придется вызвать полицию, — говорит он с гримасой человека, который научился недолюбливать копов. Интересно, сжимаются ли у его папы руки на руле при виде полицейской машины так же, как у моей мамы? Может, как и мама, отец Дамиано со страхом приоткрывает шторы, чтобы посмотреть, кто стучит в парадную дверь.

— Если папа разрешит, — бормочет он, пиная камень. — Мне придется позвонить так, чтобы он не услышал.

— Я не хочу, чтобы у тебя были неприятности из-за меня.

Он смотрит на меня из-под ресниц и улыбается — немного дерзко, немного мило. Это первая настоящая улыбка, которую я от него вижу, и от нее в груди разливается тепло.

— Не беспокойся обо мне. Со мной все будет в порядке.

Я ловлю себя на том, что улыбаюсь ему в ответ. Впервые за два дня я не чувствую себя такой одинокой.

Он улыбается шире, а затем смеется, поворачиваясь к дому.

— Пошли, надо забрать Лили, пока она не...

Но слова Дамиано застревают у него в горле. Лили исчезает внутри дома, дверь за ней закрывается.

Лицо Дамиано бледнеет. Он делает один неверный шаг вперед, затем другой.

— Лили, выходи оттуда!

Мир взрывается.

Оглушительный рев разрывает воздух. Дом вспыхивает огненным шаром, и свет такой яркий, будто солнце рухнуло на землю. Сила взрывной волны обрушивается на меня, как нечто материальное, выбивая воздух из легких.

Дамиано бросается наперерез, его ноги бешено работают, пока он мчится к дому.

— Лили! — кричит он. — ЛИЛИ!

Крик Дамиано обрывается. Изнутри дома я слышу другие крики. Тепло накатывает на меня волнами. Вокруг нас сыплется стекло и металл, поблескивая в отсветах пожара. Что-то горячее полосует правую сторону моей головы — жгучая агония, от которой перед глазами пляшут белые пятна. Влажное тепло струится по моей шее за шиворот.

Мои колени подкашиваются.

Мир кренится набок и погружается во тьму.

Первым возвращается звук — пронзительный звон, который заглушает все остальное. Затем кто-то зовет меня по имени, снова и снова, отчаянно и надрывно.

— Люси. Люси.

Люси

.

Чьи-то руки прикасаются ко мне, осторожно, но они дрожат. Вокруг моей головы обматывают что-то мягкое — кажется, ткань, но мои мысли ворочаются вяло и путаются.

— Все хорошо, все хорошо, Люси.