Страница 30 из 89
Это не вопрос. Это констатация факта, и я не могу ее опровергнуть.
Она опускает взгляд на свои руки, и когда снова заговаривает, ее голос звучит совсем тихо:
— Я люблю тебя с двенадцати лет. И вовсе не как брата. Мне нужно, чтобы ты это знал.
Сердце болезненно сжимается.
Скажи ей, что не чувствуешь того же. Соври ей. Защити ее.
Но слова не идут.
Я так устал притворяться. Так устал видеть, как она улыбается другим, зная, что она никогда не будет моей. Так устал от этой ревности и от того, что каждую ночь лежу в постели, зная, что она всего лишь дальше по коридору, но я никогда не смогу прикоснуться к ней так, как хочу.
— Я знаю, что это неправильно, — продолжает она. — Знаю, что мы не можем быть вместе. Но мне нужно было произнести это вслух хотя бы раз. Я люблю тебя, Дамиано. И для меня этот поцелуй не был случайностью.
Я сжимаю ее плечи так сильно, что, наверное, оставлю синяки, но не могу заставить себя разжать пальцы. Каждая клетка моего тела умоляет меня притянуть ее к себе, поцеловать по-настоящему, сказать, что я тоже люблю ее. Что каждая девчонка, с которой я встречался, была лишь блеклой тенью той единственной, которую мне нельзя иметь.
Но если я это сделаю, мы оба трупы.
— Люси. Я хочу, чтобы ты кое-что поняла. Единственная причина, по которой ты сейчас жива, это то, что все считают тебя моей сестрой. Эта ложь — единственное, что защищает тебя от нашего отца, от Соколи, от любого в этом мире, кто захочет использовать тебя, чтобы ударить по мне.
— Я знаю.
— И если я люблю тебя… — Слова вылетают прежде, чем я успеваю их остановить. — Если я люблю тебя так, как хочу любить, мы оба погибнем.
Ее взгляд резко встречается с моим — широкий, ошарашенный.
— Ты любишь меня?
Блять. Блять, блять,
блять
.
Но назад пути уже нет.
— Конечно, я люблю тебя, — глухо говорю я. — Ты моя Люси. Ты единственный человек в этом мире, который имеет для меня значение. Я люблю тебя с тех пор, как тебе было десять и ты боялась притронуться к завтраку, если я не держал тебя за руку. Я любил тебя через каждый кошмар, каждую слезинку, каждую улыбку. Я люблю тебя так сильно, что это убивает меня.
Слеза катится по ее щеке.
— Тогда почему…
— Потому что любить тебя — значит защищать тебя. Даже если защищать приходится
от
меня самого. Особенно если от меня. — Я беру ее лицо в дрожащие ладони, стирая слезу большим пальцем. — Я не переживу твоей потери. Но я лучше буду жить без тебя, чем стану причиной твоей смерти из-за своего эгоизма.
В ее горле рождается всхлип.
— Это несправедливо.
— В этом вообще нет ничего справедливого. — Я прижимаюсь своим лбом к ее лбу, вдыхая ее запах в последний раз. — Но так должно быть. Пока что. До тех пор, пока я не стану достаточно сильным и влиятельным, чтобы изменить правила. Пока я не стану Доном Дамиано, а не просто сыном дона.
Ее руки вцепляются в мою футболку.
— Сколько времени это займет?
Я смотрю на нее со всей безнадежностью мира.
— Кто знает.
— Мы можем ждать целую вечность.
Я отвечаю надломленным шепотом:
— Я знаю.
Мы стоим в темноте, обнимая друг друга, и оба пытаемся запечатлеть этот миг в памяти. Потому что это предел того, насколько близко мы можем быть. Это все, что нам дозволено.
— Нам нужно возвращаться, — наконец произношу я. — Люди начнут гадать, куда мы делись.
— Я не смогу зайти туда снова. Не после… — Она беспомощно разводит руками.
— Я напишу Антонио. Скажу, чтобы пустил слух, будто ты расстроилась из-за стычки с Соколи и я везу тебя домой. Это даст нам повод уйти и объяснит, почему мы выглядели потрясенными, когда уходили.
Она кивает, вытирая глаза.
Пока мы идем к моей машине, я держу руку на ее плечах, жест, который со стороны можно принять за братскую заботу. Но мой большой палец выводит круги на ее коже, а она прижимается ко мне сильнее, чем того требуют приличия.
Я открываю перед ней дверцу машины, и прежде чем сесть, она еще раз смотрит на меня.
— Дамиано?
— Да?
— Когда ты станешь доном, все изменится?
Я думаю о своем отце. О власти, которой он обладает. О том, как он устанавливает правила, как контролирует все и каждого. Когда я стану доном, у меня будет эта власть.
— Да, — обещаю я ей. — Когда я стану доном, все будет иначе.
Она долго всматривается в мое лицо, затем кивает и садится в салон.
Пока я везу нас домой, мы оба молчим. Но моя рука находит ее руку в темноте, и наши пальцы переплетаются.
Нам нельзя целоваться. Нельзя быть вместе. Нельзя поддаваться чувствам.
Но мы можем держать друг друга за руку в темноте.
И мы можем ждать.
Сколько бы времени это ни заняло.