Страница 26 из 89
А в последнее время именно я подвергаю ее опасности, потому что между нами что-то изменилось. Я внушаю себе, будто не заметил, когда это произошло. Будто не было какого-то конкретного момента. Но это вранье.
Это случилось три месяца назад. Люси спустилась к ужину в платье, которое мама купила ей для какого-то семейного торжества. Простое черное платье, на фоне которого ее глаза казались чарующими, словно драгоценные камни.
Она улыбнулась мне, точно так же, как улыбалась тысячу раз до этого. Она оставалась все той же Люси, которая держит меня за руку во время грозы и таскает еду из моей тарелки, но у меня перехватило дыхание.
Я смотрел на нее, как вкопанный, пока внутри меня рождались и взрывались целые вселенные. Она больше не была моей маленькой Люси. Она вообще никогда не была просто моей маленькой Люси.
Я выскочил из комнаты прежде, чем кто-либо успел заметить мое лицо и то, каким взглядом я смотрел на свою сногсшибательную шестнадцатилетнюю сестру.
Я пытаюсь задушить в себе эти чувства. Я встречаюсь с другими девчонками, хотя никогда не отношусь к этому серьезно и ни одна из них ничего для меня не значит. Люси думает, что я отдаляюсь и темню, потому что мне стало наплевать, но это не так. Каждый раз, когда она прикасается ко мне, каждый раз, когда смотрит на меня своими доверчивыми глазами, мои мысли уносятся в темные, греховные дебри. Я хочу того, что находится под запретом.
Я хочу сделать ее своей. И это делает меня монстром, ведь для мамы, отца и всего Малуса она — моя родная кровь.
Эмилио, человек, стоящий на коленях перед Доном Карлуччи, нарушил свою клятву. Прошлой ночью он нажрался и давай распинаться о Соколи — новой, конкурирующей банде в Малусе, хвастаясь на весь бар, что Дон Карлуччи сотрет их в порошок. Это был глупый, пьяный бред, но из-за него Соколи придут к нашему порогу. До них дойдут эти пьяные угрозы. Наверняка уже дошли.
В кабинете отца есть камин, и вопреки теплому дню в решетке угрожающе трещат дрова. В раскаленные угли воткнута кочерга, ее наконечник светится алым.
Отец зачитывает приговор Эмилио.
— За нарушение клятвы ты изгоняешься из Малуса до конца своих дней. Ты больше не являешься частью этой семьи. — Он кивает двум своим людям, и те срывают рубашку со спины Эмилио.
— Но у меня ничего нет без вас, Дон Карлуччи, — умоляет Эмилио. — У моей семьи ничего нет без вас.
Его мольбы остаются без ответа. Отец поворачивается ко мне.
— Окажешь нам честь, Дамиано?
Я удивленно смотрю на него. Я? Он еще ни разу не просил меня вершить правосудие, но я слишком хорошо воспитан, чтобы спорить с доном. Я подхожу к камину и вытаскиваю кочергу. Ее конец расплющен в форме квадрата и светится от жара.
Мое лицо ничего не выражает, но сердце колотится, а к горлу подступает тошнота, когда я смотрю на раскаленное железо. Это знак того, что отец начинает доверять мне больше. Возлагает на меня больше ответственности. И у меня нет другого выбора, кроме как доказать ему, что я достоин этого доверия.
Я обхожу Эмилио со спины и разглядываю его обнаженную кожу. Татуировка в виде гадюки Бароне растянулась по его плечу больше чем на тридцать сантиметров. Через мгновение он сильно пожалеет, что не выбрал что-то более скромное. Моя собственная гадюка обвивает мое предплечье. Я набил ее на следующий день после того, как принес омерту.
— Держите его за руки. — По моей команде двое капо намертво перехватывают Эмилио за плечи и запястья с обеих сторон.
Я прижимаю раскаленное железо к плоти Эмилио. Он дико кричит и пытается вырваться, но капо держат его мертвой хваткой. Его кожа шипит и дымится. Едкий запах бьет мне в ноздри.
Я сохраняю каменное выражение лица, ведя клеймом от самого хвоста змеи до ее раздвоенного языка, пока татуировка не выжигается полностью. Закончив, я швыряю кочергу обратно в камин и оборачиваюсь.
Желчь обжигает горло, но я сглатываю ее. Мне не жаль Эмилио. Я чувствую лишь омерзение. Он кретин, раз не умеет держать язык за зубами. Из меня мой секрет не вытянули бы даже самыми изощренными пытками.
Эмилио содрогается и ловит ртом воздух, но его слезы сменяются яростью. Он медленно поднимает голову и впивается взглядом в моего отца. Этот идиот так ничего и не понял.
— Пошел ты, Дон Карлуччи. Чтоб ты сгорел в…
Закончить фразу ему не удается. Франческо Конти, один из отцовских капо, выхватывает пистолет и стреляет Эмилио в затылок. Тот валится вперед и замирает, пока кровь растекается по полу.
Глупость Эмилио оставляет горький привкус у меня во рту. Его жена и дети теперь остались без защиты из-за его длинного языка. Жалкое подобие мужчины.
По знаку отца пара солдат подходит и утаскивает труп из комнаты.
Франческо замечает, что я разглядываю перепачканный кровью деревянный пол, и хлопает меня по спине.
— Что, пацан, кишка тонка, сейчас стошнит?
Я видел, как целый дом, набитый метамфетаминщиками, кричал от боли, сгорая заживо вместе с моей сестрой Лилианой. Я слышу их крики в своих кошмарах каждую ночь. Я держал на руках истекающую кровью Люси, до смерти напуганный тем, что у меня заберут и ее.
Короткая, мгновенная смерть вроде той, что настигла Эмилио, не способна выбить меня из колеи.
Я осматриваю свои голые предплечья на предмет красных брызг.
— На мне есть кровь? А то у меня сейчас свидание.
За своим столом отец улыбается и раскуривает сигару. Когда дым окутывает его голову, он с гордостью произносит:
— Вот это мой мальчик.
Двадцать минут спустя я встречаю Люси в вестибюле особняка Бароне и заключаю ее в объятия. Я утыкаюсь лицом в ее приятно пахнущие волосы и облегченно стонаю. Она была нужна мне с той самой секунды, как я прижал раскаленное железо к плоти Эмилио. Чтобы убедиться, что она в безопасности. Жива. Все еще моя.
Запах паленого мяса все еще стоит у меня в ноздрях, но цветочные, сладкие духи Люси начинают вытеснять его.
Когда я отстраняюсь, то замечаю, что она надела для нашей вечерней прогулки. Джинсы и самый крошечный топ-платок, какой я только видел, повязанный вокруг ее груди. Он открывает как ее живот, так и ложбинку на груди.
Мой взгляд медленно скользит вниз по ее телу, впитывая каждый изгиб. Она совсем взрослая. Когда это произошло? Когда Люси стала такой…
Я тяжело сглатываю.
Сексуальной.
Я приподнимаю бровь, стараясь говорить непринужденно.
— Решила у нас тут бунт устроить, сестренка?