Страница 15 из 89
Она не хочет, чтобы я видел, потому что тогда я могу разозлиться и нажить себе неприятностей. Но мне нужно знать.
— Нет, не в порядке. Дай посмотрю. — Я приподнимаю ее футболку и в темноте ощупываю живот. На ребрах слева красуется синяк — жуткого фиолетово-синего цвета. Похоже, кто-то ударил ее локтем или даже пнул, пока она была на земле.
Ярость и раскаяние закипают во мне. Я осторожно касаюсь этого места, и Люси вздрагивает.
— Люси, кто это сделал?
— Это неважно. Я просто хочу поскорее стать больше них. Тогда бы они не посмели, — яростно шепчет она.
Люси маленькая для своего возраста, она не доверяет и не симпатизирует никому, кроме меня, и вся ее неприязнь написана у нее на лице. Некоторые принимают это за приглашение сделать ей больно. Я догадываюсь, кто это был — тот светловолосый мальчишка лет одиннадцати, который крутится возле нее со злобной ухмылкой. Его зовут то ли Мейсон, то ли Марк, как-то так. Я видел, как он на нее смотрит. Как злорадствует, когда она вздрагивает от громких звуков.
Я осторожно целую место ушиба и опускаю ее футболку. Моя челюсть сжимается так сильно, что начинают ломить зубы.
— Я больше них. В следующий раз сразу говори мне, и я с ними разберусь. Обещаешь?
— Обещаю.
Ее глаза закрываются, и она медленно погружается в сон. Я смотрю на ее милое лицо так долго, как только могу, потому что это зрелище прогоняет пляшущие языки пламени.
Я не смог спасти Лили.
Я не смог спасти папу, хоть он этого и не заслуживал.
Но я могу спасти Люси. И я спасу ее.
Мои веки становятся все тяжелее и тяжелее, пока я наконец не проваливаюсь в сон.
Нас будит малый, который орет во всю глотку:
— В спальне у пацанов девчонка! В спальне у пацанов девчонка!
Люси вскрикивает, резко садится и выскальзывает из моих объятий. Комната залита утренним светом. Мальчишка с кровати напротив тычет в Люси пальцем, будто она какой-то дикий зверь, пробравшийся внутрь.
Она соскакивает с моей постели и мчится к двери, но перед этим я успеваю заметить страх на ее лице — страх, что из-за этого нас могут разлучить.
— Пасть закрой, а то я сам тебе ее закрою, — рявкаю я на пацана.
Тот перестает орать, но заявляет командным тоном:
— Тебе нельзя спать в одной кровати со своей сестрой.
Будто есть что-то плохое в том, чтобы делить постель с сестрой, когда никто из вас не может уснуть. После всего, через что мы прошли, мы нужны друг другу.
— Займись своими хреновыми делами.
— Извращенец, — бросает он мне. — Псих.
Я направляюсь в ванную, бормоча под нос:
— У тебя просто никогда не было сестры, и это сразу видно.
Но его слова намертво въедаются мне в душу, пока я умываюсь и одеваюсь. Извращенец. Псих. Неужели со мной что-то не так из-за того, насколько сильно мне нужна Люси и как много я о ней думаю?
Нет. Все совсем не так. Она моя сестра, и я просто оберегаю ее.
Я иду на завтрак. Казенная грязно-белая краска на стенах пожелтела от времени, и от этого цвета меня прямо мутит. Ни один ребенок здесь не выглядит счастливым, а несчастные дети — это шумные, непослушные и жестокие дети. Каждый прием пищи превращается в пытку для ушей, но сегодняшнее утро — это вообще какой-то хаос. Сорок детей дерутся за пачки с кукурузными хлопьями и пакеты с молоком, толкают друг друга, орут и плачут. Никого из сотрудников приюта и близко не видно.
Люси сидит в углу, буквально вжавшись в стул, ей слишком страшно подойти и взять себе хоть что-то из еды. У меня сердце сжимается при виде нее, такой маленькой, напуганной и голодной.
Я набираю нам хлопьев и даже умудряюсь прихватить небольшую пиалу с нарезанными фруктами. Ставлю еду перед Люси и сажусь завтракать сам. Но Люси даже не притрагивается к ложке. Она огромными, полными ужаса глазами смотрит на эту суматоху вокруг, а ее дыхание слишком частое.
Я не выдерживаю. Подхватываю ее со стула, пересаживаю к себе на колени, развернув спиной к остальным детям, и закрываю своим телом. По крайней мере, так ей не приходится их видеть. Ей не нужно бояться.
— Посмотри на себя, — ласково ворчу я, распутывая пальцами колтуны в ее волосах. — Прямо как вихрястый барашек. Овечка из детского стишка.
Она едва заметно улыбается и обнимает меня за шею.
— Я же знаю, что ты любишь клубнику. — Я беру одну ягоду и подношу к ее губам.
Она откусывает маленький кусочек, жует, и я улыбаюсь ей.
— Вкусно?
Люси кивает.
Мне требуется почти полчаса, чтобы расшевелить ее, заговорить зубы разными историями, но она наконец съедает этот скромный завтрак. И все это время я не перестаю думать о синяке на ее ребрах. О Мейсоне или Марке, или как там его зовут, и о том, как сильно я хочу заставить его заплатить за то, что он сделал ей больно.
— Когда закончим есть, может, выйдем ненадолго на улицу? Или ты почитаешь мне, как вчера?
Люси проглатывает кусок и молча смотрит на меня. В ее глазах что-то читается. Вопрос, который она боится задать.
Моя улыбка гаснет.
— Что случилось?
— Ты так добр ко мне только потому, что скучаешь по своей сестре?
Этот вопрос бьет меня под дых. Я испуганно оглядываюсь по сторонам, боясь, как бы кто-то нас не подслушал. Хватаю ее за руки и горячо шепчу:
— Нет. О господи, нет, Люси. Пожалуйста, даже не думай так. Я забочусь о тебе, потому что сам этого хочу. Я не хочу, чтобы ты была одна. — Я перевожу взгляд на наши сцепленные пальцы и признаюсь: — И сам я тоже быть один не хочу.
Когда я смотрю на Люси, я не вижу Лили. Они вообще не похожи. Лили была невинной, наивной, доверчивой. Люси уже успела усвоить, что мир жесток. Она скрытная, настороженная и очень сильная. И мне нужна эта сила. Мне нужна она.
— Мне жаль Лили, — тихо шепчет она.
Я киваю, сглатывая подступивший к горлу комок скорби. Он всегда там, лежит во мне тяжелым грузом.
— Мне тоже. Я скучаю по ней, но дело совсем не в этом. Мы с тобой должны заботиться друг о друге, поняла? Больше о нас никто не позаботится, так что надо быть осторожными. Никаких разговоров о том, что мы не родные брат и сестра, если нас может кто-то услышать. Вообще, нам лучше вообще об этом не вспоминать. Если кто-то узнает, тебя у меня отберут. Я ни за что не хочу, чтобы это случилось.
У нас еще долгие годы не будет никакой самостоятельности, а значит, нужно быть умнее. Единственное оружие, которое у нас есть в этой ситуации, — это заставить всех поверить, что мы брат и сестра, которые ни за что не позволят себя разлучить.