Разрушенные. Книга 1

Глава 24

Дейзи

Вместе с Винсентом я стояла перед витриной, изучая артефакт из Древней Греции.

— Я уверена. Надписи и стиль идеально соответствуют эпохе. Но мы можем изучить его ещё раз, если вы мне не доверяете.

Винсент улыбнулся.

— Я вам доверяю. Ваши знания замечательны, Дейзи.

Винсент был новым директором Museo Nazionale Romano — поразительный молодой человек, который только год назад закончил учёбу и с лёгкостью вступил в должность своего предшественника. Уже неделю я работала в музее. Несколько дней назад мой отец купил мне маленький дом в идиллическом месте. Я хотела квартиру, но он нашёл этот одноэтажный дом, который только что поступил в продажу.

Он был идеальным, не слишком далеко от музея и достаточно близко к холмам, чтобы я могла видеть их из своих окон. И всё же, несмотря на новизну всего, мои мысли всё время возвращались к Дамиану. Я так сильно скучала по нему, что пальцы чесались набрать его номер. Каждый раз я останавливала себя. Расстояние было мне полезно. Оно давало мне ясность. Я отказывалась позволить его тьме снова поглотить меня. И всё же я не могла отпустить его, не могла убить хрупкую надежду на то, что, может быть, просто может быть, он изменится. Ради меня. Ради нас. Ради любви. Глупо.

Пока же я погружалась в работу — в тишину залов, в неподвижность, застывшую в камне и бронзе. История не задаёт вопросов. Она просто ждёт.

Я анализировала и документировала новые поступления, поддерживала коллекцию, курировала выставки. Сегодня я склонилась над лотком с монетами ранней Римской республики, изучая их потёртые поверхности через увеличительное стекло.

К концу дня я собралась и направилась в ресторан отца. Воздух внутри ударил в меня сразу — плотный, почти удушающий. Он лип, как дым, с оттенком чего-то сырого и опасного. Это были не обычные посетители. Мафиози. Вес и власть вдавливались в самые тёмные углы города. Когда я пересекала зал, взгляды следили за мной — молчаливые, тяжёлые, давящие, как прилив. Моё сердце участилось. Я шла так, будто ничто меня не тревожило.

В отдельной комнате в глубине длинный стол, заставленный мужчинами. Каждая голова повернулась, когда я вошла — каждая, кроме одной. Он не поднял глаз. Чёрная кожаная мотокуртка, тёмные волосы, острые черты. Татуировки покрывали его руки и поднимались по шее, остальное терялось в тени. Его внимание оставалось на телефоне. Не совсем один из них — скорее, нечто, проскользнувшее в их круг, более холодное, более тихое, словно всё это не имело для него значения. Мужчины моего отца приветствовали меня тепло — улыбки, кивки, уважение.

— Тристан, — сказал мой отец, намеренно. Никакой реакции. — Тристан. — Резче. Наконец, он поднял голову — медленно, словно всплывая из другого мира. Наши глаза встретились на миг. Это обожгло. Тёмный, непреклонный, с оттенком опасности.

— Это моя дочь, Дейзи.

Я протянула руку. Не говоря ни слова, он отложил телефон. Не встал — просто пожал мою руку, сидя. Прохладное, твёрдое, слишком ровное. Прикосновение задержалось на одно биение сердца, затем он снова откинулся назад. Бровь моего отца слегка нахмурилась, когда он изучал его, затем перевёл взгляд на мужчину напротив меня. Высокий, широкоплечий, черты, вырезанные из камня. Он встал, улыбка тёплая, почти нежная. Я знала, кто он. И что он умеет.

— Ты помнишь меня, Дейзи? — Его глубокий голос нёс грубое тепло.

— Марчело Берлини, — сказала я, шагнув в его объятия. Lo Squalo.

Акула.

Правая рука моего отца на протяжении многих лет, внушающий страх, уважаемый убийца с доброй улыбкой, которая никогда не обманывала меня.

— Как я могу забыть лучшего друга моего отца? Рада снова видеть тебя, Марчело.

— Ты выросла, — сказал он, отстраняясь, чтобы лучше рассмотреть меня.

— И ты тоже, — поддразнила я, и он рассмеялся — низко, хрипло, разрывая напряжение на мгновение.

— Я стал стариком.

— Сколько тебе сейчас?

— Пятьдесят шесть, — сказал он, сверкнув озорством.

— Это ещё не старость.

— Скажи это моим седым волосам, — усмехнулся он, проводя рукой по волосам с серебряными прожилками.

— Твой отец сказал мне, что ты училась.

— История искусства, — сказала я, в моём голосе звучала тихая гордость.

— И тебе нравится твоя работа?

— Я люблю её. Каждый день я узнаю что-то новое.

Марчело кивнул.

— Я рад, что ты нашла свой путь. Твой отец очень гордится тобой. Ты знаешь это, правда?

— Да. Я знаю.

Он отодвинул для меня стул. Я села. На мгновение тишина накрыла стол. Мой отец во главе заговорил спокойным голосом, в котором звучала власть.

— Дейзи, я хочу представить тебе некоторых моих ближайших друзей — хотя некоторых ты, вероятно, уже знаешь.

Он указал направо.

— Это Иль Корво, Ворон. — Чёрные как смоль волосы коротко стрижены, острые, наблюдательные глаза. Я помнила его; ещё ребёнком я чувствовала его угрозу.

— Рокко, — сказала я. Он склонил голову.

— А здесь у нас…

— Доменико. Дьявол, — закончила я.

— Приятно, что ты помнишь меня, маленькая, — сказал Доменико. Его улыбка была широкой, но холодной, из тех, что посылают дрожь по позвоночнику.

Мой отец повернулся к молодому человеку справа от меня, который снова ушёл в свой телефон.

— А Тристана здесь называют Соколом. Он всегда думает на шаг вперёд и стал незаменимым в нашем кругу.

Тристан. Имя щёлкнуло, полуупоминания в разговорах отца, тень на заднем плане: смертоносный, расчётливый, наносящий удар прежде, чем кто-либо узнает, что он там. Теперь он был здесь, рядом со мной — молодой, слишком молодой, развалившийся в чёрной коже, телефон в руке, словно это не имело к нему отношения. Расслабленная, почти скучающая манера не соответствовала мифу.

Мой отец указал на единственного блондина за столом.

— Это Бенджамин О'Хара, родом из Англии. Живёт в Италии восемь лет. Наш компьютерный гений.

Я кивнула; он кивнул в ответ.

— Рядом с Бенджамином сидит Вито. Иль Серпенте — Змея. Почему у него такое имя… тебе лучше не знать. — Вокруг стола прокатились усмешки.

— Ещё двое входят в круг, — добавил мой отец. — Они редко присоединяются к нам лично. Антонио, Бык, и Иль Лупо, Волк. Они занимаются делами за границей.

— Я понимаю, — тихо сказала я.

Принесли еду. Голоса поднялись, громкие, перекрывающие друг друга, постоянный гул под звоном стёкол и скрежетом столовых приборов. Живой, почти праздничный, но с подтекстом власти и контроля.