Перед прыжком

— Да, — она кивает с лёгкой улыбкой. — Но травма от аварии вызвала внутреннее кровотечение и значительную нагрузку на матку.

Как будто мой живот чувствует, что мы об этом говорим, он сжимается под моей рукой.

— Мы опасаемся отслойки плаценты, — говорит она. — Это когда плацента отрывается от матки. При беременности двойней этот риск и так выше. При тупой травме он становится… очень серьёзным.

— Насколько серьёзным? — тихо спрашивает Габриэль.

— Угрожает жизни. И Залеи, и детям, — отвечает она без заминки.

Тишина настолько тяжёлая, что я чувствую, как рука Габриэля начинает дрожать в моей.

Я сглатываю. — Она отслоилась?

— Частично, — говорит она. — Одна плацента показала признаки раннего отслоения, но мы быстро вмешались.

Пульс стучит в ушах так громко и больно, что я даже вздрагиваю.

— А сейчас? — шепчу я, готовясь к худшему.

— Пока что сердцебиение у обоих сильное, — отвечает она. — Но твоё состояние нестабильно, как нам хотелось бы.

— Что это значит? — спрашиваю я.

— Учитывая твою историю предыдущих выкидышей и теперь ещё и травму живота, у тебя повышенный риск преждевременных родов, задержки роста и дальнейших осложнений с плацентой.

Я отпускаю руку Габриэля, кровь в жилах застывает, и я крепко сжимаю пальцы в больничном одеяле.

— Насколько высок риск? — спрашивает Габриэль.

— С учётом того, что это близнецы, и недавней операции, — говорит она, замявшись на мгновение, — вероятность преждевременных осложнений до достижения плодом жизнеспособности составляет примерно сорок процентов.

Этот процент отдаётся эхом в моей голове, и я чувствую, как моё тело начинает дрожать.

— Вы хотите сказать, что есть вероятность, что она может потерять детей? Снова? — спрашивает Зейл сдавленным голосом.

— Я говорю, что мы будем внимательно наблюдать за ней, — мягко отвечает доктор Риччи. — Пока что постельный режим с ограничением движений, никакого стресса, и мы будем проводить частые УЗИ.

Я могла бы рассмеяться, потому что вся моя жизнь — это сплошной стресс. Как только что-то начинает складываться, тут же происходит что-то ужасно плохое, что разрушает всё моё счастье.

— А если что-то снова пойдёт не так? — спрашиваю я, заставляя себя посмотреть на неё.

Она не отводит взгляда и смотрит мне прямо в глаза.

— Тогда мы снова вмешаемся, как только сможем.

Это не тот успокаивающий ответ, которого я жду, и мне приходится отвести взгляд, глаза жгут от сдерживаемых слёз.

Габриэль наклоняется ко мне. — Они сильные, — твёрдо говорит он. — Они пережили автокатастрофу.

Врач кивает. — Это действительно замечательно. Я не использую слово «чудо» легкомысленно.

Но я не могу позволить себе быть такой же полной надежды, как они. Мне, по сути, говорят, чтобы я не двигалась слишком много и не дышала слишком тяжело, иначе я могу потерять этих детей. Моё тело подводит меня, когда мне больше всего нужно, чтобы оно было сильным.

— Сколько времени пройдёт, пока они будут в безопасности? — спрашиваю я.

— Двадцать четыре недели дают нам шанс на выживание при интенсивной поддержке, — говорит она. — Тридцать две недели значительно улучшают результаты. Тридцать шесть недель — это идеальный вариант.

Я просчитываю.

— Значит, я проведу здесь большую часть своей беременности?

По её словам, у меня всего семнадцать недель. Это месяцы пребывания здесь, затаив дыхание и ожидая, что что-то пойдёт не так. Габриэль, должно быть, видит, как страх овладевает мной, потому что он протягивает руку и снова берёт меня за руку.

— Будем жить одним днём, — шепчет он.

— Именно. Одним днём. — Доктор Риччи одобрительно кивает. — Утром мы проведём ещё одно УЗИ, чтобы повторно оценить кровоток и стабильность, — говорит она. — А пока отдыхай. Твоему телу нужно восстановиться.

Она бросает мне последнюю успокаивающую улыбку, прежде чем выйти из палаты, закрыв за собой дверь. И Габриэль, и Зейл молчат, наблюдая за мной, но я могу только смотреть в потолок, пока слёзы начинают течь из моих глаз.

— Я не могу их потерять, — шепчу я.

Рука Габриэля скользит по моей, затем медленно опускается и нежно ложится на мой живот.

— Ты их не потеряешь, — сразу же говорит он.

— Ты этого не знаешь, — выдыхаю я.

— Не знаю, — признаёт он. — Но я сделаю всё, что в моих силах, чтобы этого не случилось. На этот раз ты не будешь справляться в одиночку.

Эти слова словно разбивают во мне что-то. В прошлый раз я скорбела и страдала в одиночестве, но на этот раз у меня есть Габриэль, который даёт мне силу.

— Мне страшно, — признаюсь я.

Он целует меня в висок. — Мне тоже.

И почему-то, услышав это, мне становится легче, потому что общий страх кажется легче, чем страх, который несешь в одиночестве.

Но когда я кладу руку на живот, одна мысль тяжёлым грузом ложится на грудь: я пережила потерю одного ребёнка. Не знаю, смогу ли я пережить потерю двоих.