Перед прыжком

Я не знаю, как она выглядела, я не знаю, сколько она весила, и я не знаю, как долго она жила. Я ничего не знаю, и от стыда я чуть не падаю на колени.

Шаги приближаются, и я слышу тяжёлый вздох Зейла, как будто он этого ожидал. Сначала он ничего не говорит, просто подходит ко мне и прижимает к моей руке холодную бутылку с водой.

— Прополощи рот, — бормочет он.

Я беру бутылку, руки у меня дрожат, и откручиваю крышку. Вода плещется, когда я подношу бутылку ко рту, полощу ею рот, а потом выплёвываю на камни внизу. Зейл запрыгивает на багажник и садится там, упершись руками за спину, и смотрит на океан, как будто это обычная остановка на пит-стопе.

— Не стоит задавать вопросы, на которые ты не готов услышать ответы, — говорит он через минуту.

Я вытираю рот тыльной стороной ладони, всё ещё наклонившись вперёд.

— Мне нужно было знать.

— А нужно ли? — отрезает он. — Потому что ты выглядишь так, будто сейчас потеряешь сознание, теперь, когда узнал.

Я медленно выпрямляюсь, прислонившись спиной к машине, вместо того чтобы смотреть на него. Солнце слишком ярко светит мне в лицо, а мир кажется слишком шумным.

— Сколько она прожила? — хрипло спрашиваю я.

Зейл выдыхает через нос. — Габриэль…

— Сколько? — повторяю я, поворачивая голову, чтобы посмотреть на него.

Его челюсть сжимается, когда он встречает мой взгляд, и через минуту он отводит глаза.

— Несколько часов, — наконец говорит он. — Они довольно быстро поняли, что ничего не могут сделать, чтобы спасти её.

Эти слова пронзают меня насквозь.

— Залея сказала, что держала её на руках, — мой голос едва слышен.

— Да, — говорит он, теперь уже тише. — Она держала её всё это время.

— Она упомянула, что кто-то сделал фотографии, — мой голос срывается. — После того, как она умерла.

Он внимательно изучает меня, как будто пытается решить, сколько я смогу вынести.

— Фотографии есть, — медленно говорит он. — Мама позаботилась о том, чтобы их сохранить. Залея долго не могла на них смотреть.

У меня снова скручивает живот, но терять больше нечего.

— Они у неё до сих пор?

— Да.

Я киваю, уставившись на гравий. Конечно, она сохранила всё, что осталось от нашей дочери.

— Какой она была? — спрашиваю я, хотя и не уверен, что заслуживаю этого.

Зейл долго молчит, и я уже думаю, что он не ответит, но дрожащим голосом он всё же говорит.

— Она очень напоминала Залею на всех её детских фотографиях, — тихо говорит он. — Только она была крошечной. Ну… совсем крошечной. — Он сглатывает. — Но она так крепко сжимала палец Залеи, как настоящая маленькая воительница.

Это и сломало меня.

Я провожу рукой по лицу, но это не останавливает слёзы, которые текут горячими и неудержимыми потоками. Я сползаю по боковой стороне машины, пока не приседаю на землю, прижавшись спиной к бамперу, и уставился в никуда.

— Она сказала, что даже если тебя там не было, часть тебя была там, — продолжает он. — Вот почему она назвала её Габриэллой.

Чувство вины душит меня, я едва могу это вынести.

— Я этого не заслуживаю, — с трудом выдавливаю я.

— Нет, — резко соглашается он. — Но она назвала её так не потому, что ты этого заслуживал, Габриэль. Она назвала её так, потому что любила тебя.

— Она… винила меня? — спрашиваю я через некоторое время.

Зейл смотрит на свои руки.

— Она винила себя, — говорит он. — Что было ещё хуже.

Я закрываю глаза, потому что, конечно же, она так и поступила. Залея скорее взяла бы на себя всю тяжесть мира, чем позволила бы кому-то ещё прикоснуться к ней.

— Я гнался за медалями, — бормочу я. — А она хоронила нашу дочь.

— Ты гнался за тем, что считал важным, — говорит он через некоторое время. — Ты ошибался… но ты был ещё молод.

— Это не оправдание.

— Нет, — соглашается он. — Не оправдание.

— Мне нужно знать о ней всё, даже если это убьёт меня изнутри.

Зейл долго изучает меня, прежде чем сползти с багажника и встать на ноги передо мной.

— Тогда спрашивай мою сестру, а не меня, — говорит он. — Она имеет право решать, что тебе узнать и когда.

Я медленно киваю, потому что он прав. Этот разговор я должен провести с Залеей — как с матерью нашей дочери.

— Если это имеет какое-то значение, — неловко говорит он, не глядя мне в глаза, — она кажется счастливой с тобой.

— Ты так думаешь? — спрашиваю я, поднимаясь на шатких ногах и ещё раз вытирая лицо.

— Я не говорю, что прощаю тебя, — быстро добавляет он. — Но если ты снова её обидишь, на этот раз я не пропущу это мимо ушей.

Несмотря на то, что внутри меня всё разваливается, на моих губах появляется тень улыбки. — Понял.

Он кивает в сторону водительского сиденья.

— Поехали, тренер. Никогда не заставляй мою сестру ждать.