Страница 131 из 136
Он резко встал, отошёл вглубь комнаты, сжал кулаки. Лунный свет очертил его силуэт — мощный, напряжённый, будто натянутая тетива. Я видела, как вздымается его грудь, как подрагивают пальцы. Он боролся. Боролся с собой, со своей природой, с той звериной сущностью, что рвалась наружу.
— Думаешь, легко? — выдохнул он, не оборачиваясь. — Думаешь, я не хотел быть другим? Не хотел дать тебе то, что ты заслуживаешь? Но я — такой, какой есть. Монстр. Хищник. Тот, кто разрушает всё, к чему прикасается.
Я поднялась с кровати, подошла к нему вплотную. Осторожно, почти невесомо, положила ладонь на его спину. Он вздрогнул, но не отстранился.
— Нет, — тихо сказала я. — Ты — тот, кто пришёл за мной. Кто искал меня месяц. Кто стоял за окном пять дней, боясь напугать. Кто сейчас стоит здесь и признаётся, что не может без меня. Это не поступки монстра. Это поступки человека, который боится любить. Который хочет заставить меня думать, будто он монстр. Ты поступал со мной отвратительно! Ужасно и непростительно! Я вообще должна тебя ненавидеть, вот только не могу, не получается. Потому что я понимаю, могу понять, хотела понять почему ты так себя вёл. Наверное, ты был отвратителен себе и хочешь быть отвратителен мне. Это твоя какая-то максимально глупая броня. Это не оправдание тебе, не думай. Ты искупишь всё, что заставлял меня пережить. Просто начни уже вести себя как любящий и оберегающий свое сокровище оборотень, а не как моральный урод.
Он резко обернулся. В его глазах читались не просто бушующие эмоции, а нечто гораздо более тревожное: отчаяние, страсть, безысходная нужда.
— Ты не понимаешь, — прошептал он, хмурясь. — Если я дам волю тому, что во мне… Если позволю себе полностью принять эту связь… Я уже никогда тебя не отпущу. Никогда. Даже если ты попросишь. Даже если возненавидишь.
— А если я не захочу уходить? — Я подняла голову, встретив его взгляд. — Если я готова принять тебя всего, без остатка? Не как монстра, не как хищника, а как мужчину? Как того, кто стал частью меня? Чьей частью стала и я.
Он дёрнулся, как от пощёчины. Посмотрел на меня так, будто видел впервые. Будто только сейчас осознал, что я — не просто «пара», не трофей, не объект желания. А живой человек. Женщина, которая его любит — несмотря ни на что.
— Кристина… — его голос сорвался. — Я не достоин тебя. А ты не заслуживаешь той опасной жизни, которая у тебя будет рядом со мной.
— Это решать мне, — я накрыла его ладонь своей. — И я выбираю тебя. Но только если ты выберешь меня. Настоящую. Не ту, что покорно ждёт у двери. Не ту, что терпит унижения. А ту, что стоит перед тобой сейчас. Гордую. Свободную. Твою. Ту, которую ты должен и будешь любить так, как я того заслуживаю. Не истязая нас обоих морально.
Он закрыл глаза, тяжело дыша. Я чувствовала, как под моими пальцами бьётся его пульс — неровный, лихорадочный. Он боролся. Ещё мгновение — и барьер рухнул.
Резким движением он притянул меня к себе, почти вдавил в грудь. Его губы нашли мои — не нежно, но и не грубо. Отчаянно. Так, будто от этого поцелуя зависела его жизнь.
— Я хочу тебя, — выдохнул он в мои губы. — Всю. Без условий. Без оговорок. Но предупреждаю: если ты останешься — пути назад не будет. Ты станешь моей. Навсегда. Я сделаю всё, как ты просишь. Заглажу свою вину, но ты никогда не сможешь уйти.
Я обняла его за шею, прижалась крепче.
— Навсегда, — повторила я. — Мне нравится это слово.
Он снова поцеловал меня — на этот раз глубже, медленнее, будто пробуя на вкус каждое мгновение. Его руки скользили по моей спине, плечам, волосам — осторожно, почти благоговейно. Будто он впервые в жизни боялся сделать что‑то не так.
— Обещаю, — прошептал Кирилл, отрываясь от моих губ. — Больше ни одного решения без твоего согласия. Я научусь быть другим ради тебя.
Я улыбнулась, уткнувшись лбом в его плечо.
— Хорошо. Но в моей постели ты спать не будешь. У тебя впереди долгое воздержание, пока я не решу, что ты сполна искупил свою вину передо мной. И достоин спать рядом.
— Справедливо. — лукаво ухмыльнулся он.
Оборотень обнял меня крепче, и в этот момент я поняла: всё изменится. Больше не будет игр, угроз, унижений. Будет труд. Будет борьба — с его демонами, с его страхами. Но будет и любовь. Настоящая. Та, ради которой стоит жить и мне, и ему.
За окном занимался рассвет. Первые лучи солнца коснулись гор, окрасив их в розовый цвет. Где‑то вдали кричала птица, а река всё так же мерно шумела внизу. Мир не изменился — но изменились мы. И, кажется, наконец стали теми, кем должны были быть с самого начала: парой. Не по принуждению, не по прихоти судьбы, а по собственному выбору.
— Мне нужно узнать тебя, Кирилл. Хочу знать, за что ты себя ненавидишь. Расскажи свою историю.
Кирилл глубоко вздохнул, провёл рукой по лицу, будто стряхивая последние остатки сопротивления, отошёл к окну, повернулся ко мне спиной и заговорил — тихо, ровно, но я чувствовала, что каждое слово даётся ему с трудом. Я знала, что я единственная, с кем он этим поделится.
— Меня обратили во время Второй мировой войны, — начал он. — Я был мальчишкой, едва исполнилось восемнадцать. Служил в разведке. В одном из рейдов нас окружили. Я был ранен, почти умирал в лесу, когда он нашёл меня.
Он помолчал, будто снова переживал тот момент.
— Он сказал, что мне повезло, что он даёт мне вторую жизнь. Что такая удача не выпадает почти никому. Я не мог говорить, чтобы отказаться, захлёбывался кровью. По сути, он не дал мне выбора, но если бы он был, я бы предпочёл умереть. Для меня это стало проклятием. В тот момент, когда я впервые обратился… Я увидел себя в отражении ручья. Не человека. Чудовище. С клыками, когтями, глазами, горящими в темноте. Я ненавидел себя. Ненавидел то, во что превратился. Моя мать была набожной, и я, собственно, тоже, поэтому всё случившееся со мной было мне отвратительно, хотя, конечно, Азату, обратившему меня оборотню, я претензий не выказывал, совесть не позволила, потому как знал, что вскоре он умрёт, он потерял свою семью и медленно умирал от тоски. Помощь мне слегка облегчала его страдания, поэтому я не упрекал его, учился быть другим, следуя его наставлениям, пока он не умер.
Кирилл обернулся, и я увидела в его глазах боль, такую глубокую, что у меня защемило сердце.