Дикари для девочек

В салоне повисла гнетущая тишина. Я смотрела на него — на его напряжённое лицо, на тень, лёгшую на скулы, на сжатые губы — и понимала, что он говорит неправду. Во всяком случае не всю. Может, у него никогда не было связей с обычными женщинами и он решил попробовать со мной, а теперь резко передумал? Стало очень неприятно. Зачем я вообще сижу и что-то пытаюсь о нем понять! Где это видано, чтобы женщина сама себя навязывала!

— А знаешь что? — окончательно вспылила я, ощутив унижение. — Ну и катись к черту! Видеть тебя больше не хочу. Придурок! Как будто падшая женщина тебе себя тут предлагаю. Позорище! Вали в свою сказочную жизнь и, сделай милость, о себе не напоминай. Шизик-параноик! Знала б я, что вы, оборотни, такие изнеженные и напуганные любовными приключениями, ни за что бы в твою поганую машину не села!

Я пулей вылетела из машины, при этом посильнее хлопнув дверью, краем глаза заметив угрюмую ухмылку на лице Кирилла. Захотелось плюнуть ему в лицо или пнуть его карету ногой, но я сдержалась, направляясь к подъезду, а через секунду услышала визг шин. Оглянувшись, я увидела, как внедорожник скрылся за поворотом, и еще долго стояла, глупо пялясь в темноту. В ушах, казалось, бесконечно звучал визг шин, а в груди — острая, колючая боль, будто кто‑то воткнул нож и провернул его. Руки дрожали, в горле стоял ком, который никак не получалось сглотнуть.

Медленно, будто во сне, я повернулась к подъезду. Ноги не слушались, каждый шаг давался с трудом, словно я шла по вязкому песку. Пальцы нащупали ключ в кармане пальто, но руки так тряслись, что я уронила его на асфальт. Наклонилась, подняла — и только тогда заметила, что плачу. Слёзы катились по щекам, горячие, злые, беспомощные.

— Ну и дура ты, Кристина, что рыдаешь по одноразовому сексу, — бурчала я себе под нос. — Не такой уж он и сказочно-фантастический принц, как ты себе мечтала, раз убежал, поджав хвост, как щеночек.

Лифт ехал мучительно долго. Я прислонилась к стене кабины, закрыла глаза, но перед внутренним взором всё равно стоял Кирилл: его напряжённый профиль в свете приборной панели, сжатые губы, взгляд, который избегал моего. «Нам лучше больше не встречаться», — его слова эхом отдавались в голове, били наотмашь, снова и снова.

— Да больно надо, — зло цедила я. — Тоже мне цаца выискался. Импотент ты, вот кто! Унизил и был таков. Фу!

Дверь квартиры открылась со скрипом — таким громким в этой тишине. Я захлопнула её за собой, прижалась спиной к прохладной поверхности и сползла вниз, на пол. Пальто скомкалось под спиной, сумка упала рядом, но я не обращала внимания. Просто сидела, обхватив колени, и плакала — сначала тихо, потом всё громче, не сдерживаясь.

Слёзы лились ручьём, плечи содрогались, дыхание прерывалось всхлипами. Обида, злость, растерянность — всё смешалось в один клубок, который душил, не давал дышать. Почему? Почему он так поступил? Сначала показал мне что-то настоящее, дал надежду, а потом одним махом всё разрушил. «Ты права. Я не должен был», — эти слова ранили сильнее всего. Будто я сама виновата в том, что поверила, что захотела быть рядом.

— Боже милостивый, да где были мои мозги, как вообще можно хотеть быть с таким недотёпой вроде него, — фыркнула я и громко шмыгнула носом. — Эдвард Каллен недоделанный: «Белла, я тебе не пара, нет-нет, уходи».

В какой-то момент я даже испугалась собственного поведения, своей реакции. Неужели я и правда могла влюбиться в него, толком не зная, кто он? Неужели эта проклятая любовь с первого взгляда существует? Или я просто какая-то неуверенная в себе дурочка с пограничным расстройством, ровно как у героини из «Сумерек»? Ужас. Докатилась.

Я вскочила на ноги, вытерла слёзы рукавом и резко прошлась по комнате. Остановилась у зеркала — отражение показалось чужим: покрасневшие глаза, растрёпанные волосы, губы дрожат. Такой жалкой я себя давно не видела.

— Ну и пусть! — выкрикнула я в пустоту. — И без тебя проживу! И ничего я не влюбилась! Таких идиотов-оборотней еще поискать!

Голос сорвался на хрип, и я снова расплакалась. Но теперь к слезам примешалась злость — горячая, обжигающая. Я схватила подушку с дивана и швырнула её в стену. Потом ещё одну. Удары получились глухими, почти беззвучными, но это хоть как‑то помогло выплеснуть накопившуюся обиду.

Подошла к окну, распахнула его настежь. Ночной воздух был свежим, чуть влажным, но он не успокаивал. Я смотрела на улицу, где всё было так же, как и вчера, как и неделю назад, — фонари горели, редкие машины проезжали, люди шли домой. А для меня мир только что перевернулся вверх дном. И виноват в этом один человек. Вернее, не человек.

— Придурок! — прошептала я, стукнув кулаком по подоконнику. — Какой же ты придурок, Кирилл… И я тоже идиотка!

Слёзы снова потекли по щекам, но теперь я не пыталась их остановить. Просто стояла, смотрела в ночь и плакала — то тихо, то срываясь на всхлипы. Внутри всё горело: и обида, и злость, и… тоска. Да, именно тоска. Потому что, как бы я ни злилась, как бы ни пыталась убедить себя, что он мне не нужен, я всё равно думала о нём. О его взгляде, который на мгновение становился мягким, о голосе, от которого мурашки бежали по коже, о том, как он держал меня за руку там, в лесу. И о том, что он был особенным, он был оборотнем из глупых книжек, которые я так любила читать.

Я отошла от окна, опустилась на диван. Обняла колени, уткнулась в них лицом. Мысли крутились, как карусель: то я представляла, как он сейчас едет куда-то, спокойный, равнодушный, то вдруг вспоминала его голос, когда он сказал «Прости», и сердце снова сжималось. Я понятия не имела, что мне делать и куда себя деть, чтобы прекратить свои душевные терзания.

«А если он правда опасен? — мелькнула мысль. — Если он не просто так отталкивает меня?»

Но тут же другая мысль её перебила: «А если он просто трус? Боится своих чувств, боится ответственности, боится чего-то, что сильнее его?» И тут же отвечала сама себе: «Но ведь я не просила его жениться на мне. Да и он мне ничего не предлагал».

Я покачала головой. Нет, не хочу так думать. Он не трус. Он спас меня. Он пришёл сегодня. Он хотел меня как женщину — я это видела. Но что-то его остановило. Что-то, чего я не понимаю, а он, козел, объяснять не собирался.

Часы на стене тикали, отсчитывая минуты. Я всё ещё сидела на диване, уже не плача, а просто глядя в одну точку. Усталость накатывала волнами, но заснуть не получалось. Перед глазами снова и снова вставал образ Кирилла — его глаза, в которых бушевала буря, его рука на моём запястье, его голос, дрожащий, когда он говорил «Прости».