Эндшпиль

Как же я их всех ненавидела. Крик уступил место тихому рыданию. Мы сидели молча, не знаю, сколько времени. Мои плечи вздрагивали, а он все гладил и гладил меня по спине.

– Я люблю тебя, – прошептала я между всхлипами. – Ты даже не можешь представить, как я тебя люблю.

Я сказала это тихо, была уверена, что он не услышит, но он услышал. Замер, словно не мог поверить, и я почувствовала, как быстро заколотилось его сердце.

– Что ты сказала? – все-таки переспросил он.

– Я люблю тебя так, что, если бы ты попросил меня вырвать сердце и отдать его тебе, я бы с радостью это сделала, – заорала я.

Меня трясло от эмоций, и мне кажется, я не вполне понимала, что делала. А потом меня оглушила тишина; только в ушах гремело сердце, бившееся со скоростью света. Я тяжело дышала и вообще чувствовала себя так, будто напилась крови. Не то, чтобы я знала, как должна после этого себя чувствовать, но ощущалось это именно так. Слезы продолжали течь неиссякаемым потоком, намочив майку Роберта, в которую я уткнулась.

– Мира, – он погладил меня по волосам, аккуратно заправив за уши выбившиеся пряди, а его губы снова стали покрывать меня поцелуями: лицо, шею, волосы, руки. – Мира, я тоже тебя люблю, – прошептал он куда-то в шею. – Я думал, что умру за то время, пока ты пряталась от меня. Почему бы нам не поговорить и просто не стать счастливыми? – он уговаривал меня, убаюкивал мою жажду мести. Да это была уже не жажда, скорее так… остаточные конвульсии.

– Не могу, – я покачала головой.

– Можешь, – теперь он мурлыкал мне в ухо и нежно терся носом о мой висок, – Я люблю сложности. Спортсмены обожают вызовы, ты знаешь? Мы с тобой со всем разберемся, обещаю. Позволь мне помочь, – его руки удержали меня, когда я дернулась. – Позволь мне облегчить твою ношу.

Если бы я не любила его до этого, полюбила бы после этих слов. Почему он столько лет прятал себя под маской абсолютного придурка? И почему теперь, когда я не могла ничего изменить, он так искушал довериться ему?

Я молчала. Да и что тут скажешь, когда его слова проникали мне под кожу, раздевали и целовали меня. Или это я раздевала и целовала его? Мои руки скользнули по его крепкому торсу, по буграм мышц на спине, ухватились за напрягшиеся мускулы на руке. Он тоже исследовал мое тело губами и руками.

– Мира, я правда понятия не имею, когда, как и, главное, почему я влюбился в тебя. Наверное, это случилось давно, может быть, в самый первый раз, когда я увидел тебя. Может быть, в детстве ненавидеть проще, чем любить, язвить и ругаться проще, чем нормально разговаривать, а чувства, которые появляются, проще проявлять агрессией, чем любовью, – его горячие пальцы блуждали по моей обнаженной спине. – Но сейчас я вырос, я понял и принял свои чувства, и я не хочу бороться. Давай будем вместе, мы придумаем как. Сезон вот-вот закончится… Я приеду в Москву. Мы найдем решение, – продолжал жарко шептать он. – Позволь нам наслаждаться любовью.

Наслаждаться.

Любовью.

Эти слова привели меня в чувство. Как бы мне ни хотелось поверить Роберту и позволить ему сделать для нас все, что он обещал, я не могла. Иначе рано или поздно я бы себя возненавидела. А этого допустить нельзя. Потому что тогда я бы возненавидела и его. Не так, как когда узнала про Кристину, не так, как когда мы годами ругались из-за всякой ерунды… а так, как может ненавидеть только тот, кто испытывает отвращение к самому себе. Беспощадно и сокрушительно.

Я медленно убрала его руки и слезла с его колен. Мне стало холодно и неуютно, я подняла кофту с пола.

– Роберт, – я хрипела и скрипела, словно голосовые связки сопротивлялись тому, что собиралась сказать. – Когда я приехала в Стокгольм и случилась эта ситуация с клюшкой, у меня родился план влюбить тебя, а затем бросить, заставив страдать. Так получилось, что я сама полюбила тебя. Этого не должно было случиться, но случилось… – я помолчала, собираясь с мыслями. – Я с радостью бы открылась тому будущему, что ты предлагаешь, но не могу.

– Но… – начал было он.

Я прервала его.

– Дай договорить, мне и так очень трудно, – легкие вытолкнули воздух. – Когда мы ночевали в поле, я призналась тебе, что меня бросил отец. Не просто меня, он бросил всю свою семью: троих детей и женщину – свою жену. Ты не знаешь, что значит расти без отца. Даже не так… ты не знаешь, что значит расти с ощущением, что носишь в себе ДНК равнодушного чудовища. Ты не знаешь, что значит делать все не для, а вопреки, не знаешь, как отращивать броню, рассчитывать только на себя, сражаться за пространство и право быть услышанной, терпеть издевательства и отвратительные шутки, прятать настоящие чувства, растить в себе сарказм и цинизм и постепенно, с каждой оплошностью, разочаровываться в людях… Ты… – мой голос стих до шепота, плечи вздрагивали от еле сдерживаемых рыданий, – не знаешь всего этого… Эта рана со мной каждый день, она кровоточит и болит… иногда мне кажется, что она и меня превращает в чудовище… Но тем не менее я никогда не смогу быть с человеком, который бросил своего ребенка.

Ну вот, я это сказала. Хотела бы, чтобы земля разверзлась и поглотила меня, но этого не случилось. Поэтому я стала надевать кофту.

Тишина. Много тишины. Сплошная глухая стена тишины. Много часов или всего лишь одну секунду. Не имело значения. Больше уже ничего не имело значения.

– О чем ты говоришь? – медленно произнес Роберт, пытаясь осознать мои слова. Притворялся он, конечно, хорошо: хмурился, так натурально почесывал лоб и непонимающе смотрел на меня. – Кто бросил ребенка?

– Ты.

Секунда, и я снова оказалась в его объятьях, на этот раз очень жестких и очень злых.

– Мира, – он заглянул мне в глаза. – Я мечтаю о детях. Хочу иметь большую семью. Хочу целовать и тискать их, играть со своими сыновьями в хоккей, когда они подрастут… Как ты можешь говорить такое? Как ты даже можешь подумать о таком? – он задыхался от смятения и ужаса.

Если я до сих пор не умерла от разрыва сердца, то вот теперь точно умру.

– Я видела ее… с ребенком, – шепотом выталкивала слова. – И я… я знаю, что это твой ребенок. И я слышала, как ты отказался от него. Факты легко сопоставить, и со счетом у меня все в порядке, а уж отмотать девять месяцев от того вечера сможет любой школьник.

Он нахмурился, силясь вспомнить, а потом рявкнул так, что дрогнула каждая молекула, а Марианская впадина углубилась еще на двадцать метров:

– О чем ты, черт возьми, говоришь? О ком? Кого ты видела с ребенком? Что ты отмотала?

Я сглотнула и обернулась, надеясь найти пути отступления.