Эндшпиль

– Ты не уйдешь отсюда, пока все мне не расскажешь, – в правдивости его слов можно было не сомневаться.

– Кристина, – рыдания захлестнули меня. – Ее я видела с ребенком через девять месяцев после того, как застукала вас тогда.

От неожиданности он опустил руки, и я сделала шаг назад.

– Кристина?

В его голосе было столько искреннего удивления, что мне захотелось ему поверить. Сильно. Очень. Но я себе не позволила.

– Не прикидывайся, что ты не знал, – слова звучали зло, холодно.

Он запустил руку в волосы и запрокинул голову, сцепив пальцы на затылке.

– Но я не знал… впервые слышу. Ты не можешь быть уверена, что это мой ребенок.

Я рассмеялась, смех вышел нехорошим, каркающим:

– Это очень по-мужски. «Ты уверена, что это мой ребенок?» Я видела ее, Роб. И я слышала ваш разговор, когда она пришла к тебе, а ты послал ее. Как же ты мог так поступить?

Я отступила, думала, что он будет возражать, отнекиваться, оправдываться. Но у него был такой пришибленный вид, словно он и в самом деле слышал это впервые. Врун.

– Мы с ней столкнулись в женской консультации где-то через месяц после того, как я вкатилась к тебе в комнату в то время, когда ты… вы… в общем, неважно. Помню, что подумала, что ты ее заразил чем-нибудь…

Он поморщился.

– Потом, через пару месяцев, я встретила Кристину в детском магазине, она стояла у полки с одеждой для новорожденных и выбирала костюмчики. А перед отъездом в Стокгольм заметила ее с коляской и самым настоящим ребенком. Дальше – просто. Я вспомнила ваш с ней разговор, который подслушала, открыла календарь и посчитала. Ровно сорок недель. Сорок недель. День в день, – я почувствовала себя смертельно уставшей от эмоций и боли, от любви и потери ненаступившего счастья и от того, что мне придется потерять его снова. – Это твой ребенок, Роберт. И за то, что ты бросил его, я тебя ненавижу.