Страница 83 из 160
Первое полено, тяжёлое и смолистое, с глухим стуком упало в аккуратно сложенную стопку рядом с глухой стеной дома. Следом — второе. Я на миг замер, глядя на свою работу: гору наколотых дров, наваленные брёвна, усыпанную щепой полянку. Удовлетворённо, с лёгким стоном, опустил топор и тяжело опустился на широкую колоду.
У Карлы раньше не было дров. Теперь у Карлы есть дрова. Причём столько, что хватит на остаток лета, осень и, быть может, даже на зиму, если не транжирить.
Мышцы по-прежнему ныли — но теперь это была усталая, «рабочая» боль, знакомая и почти приятная. Кости болели, но не выкручивающей немощью, а благодарной усталостью. Раны от пота саднило — но мне казалось, что теперь они не просто страдают, а активно, зубами и когтями, грызут хворь, выжигают слабость, выгоняя её из организма вместе с этим липким, солёным потом. Каждый стук сердца гнал по жилам не боль, а ликующий, дикий огонь жизни.
Я сидел, тяжело дыша, и смотрел на свои натруженные ладони, на занозы и свежие мозоли поверх старых. И впервые за много дней чувствовал не беспомощность, а силу.
Запрокинув голову, взглянул на голубое, уже почти безоблачное небо. По ощущениям, сейчас было часов девять. Уже было светло, но ещё не жарко.
— Что-то девки заспались, — хмыкнул, вспоминая слова Карлы и её «посплю часик». — Но ладно, — удовлетворённо проговорил я, кинув взгляд на оставшуюся кучу поленьев. — Добью, отдохну, и потом ещё парочку сосёнок можно уломать.
— Гриз?! — внезапно раздался крик, из-за которого я аж подпрыгнул на месте. Просто настолько резко сжал булки, что меня подбросило. Вот такая мощь родилась от такой неожиданности.
Ако стояла на крыльце, уперев руки в боки, и грозно смотрела на меня, будто застала за кражей печенья.
— Ты чего орёшь?
— Чего я ору?! А что ты, по-твоему, делаешь?!
Кролик произнесла это таким тоном, будто я тут человека закапываю, поэтому на всякий случай ещё раз окинул поляну взглядом — нет, трупов не наблюдалось.
— Дрова рублю.
— О-о, дрова, значит, рубишь! Посмотрите на него! — взмахнула кролик рукой. — Он дрова рубит! Да тебе в твоём состоянии двигаться-то опасно! Немедленно пошёл в постель! Иначе я за себя не ручаюсь!
Я молча поднялся, взял топор, водрузил на колоду очередное полено и развернулся к ней спиной. Хочу рубить дрова — и буду рубить дрова. Какое ей вообще дело? Мой топор, мои дрова! Бу-бу-бу-бу!
— Эй! ЭЙ! Не смей меня игнорировать! Я знаю, что ты меня слышишь! А ну-ка положи топор на место!
Краем уха услышал, как ступени на крыльце скрипнули, и Ако, вбивая ноги в землю, очень быстро и решительно потопала в мою сторону. Однако, прежде чем она успела до меня дойти, дверь в дом с грохотом распахнулась, и на улицу вылетела Карла, вся взъерошенная, но с сияющими глазами.
— До-о-оброе утро!
Я обернулся и сперва встретился со злым, полным праведного гнева взглядом кролика, но его тут же заслонила сорока вместе с её фирменной, сияющей, как утреннее солнце, улыбкой.
— Доброе, — сдержанно ответил я.
— А что это ты тут делаешь? — наклонила голову Карла, заглядывая мне за спину на груду дров. — Что это такое? А? А? А?
— Дрова рублю… Ты же сама говорила, что у тебя дров нет. Теперь есть.
Улыбка на её лице не пропала — она застыла, а потом трансформировалась в выражение полнейшего, неподдельного изумления. Карла округлила глаза, прижала ладони к груди и так мощно, звучно ахнула, что мне на секунду показалось, будто у неё случился сердечный приступ.
— Дрова… рубил… — прошептала она.
— Ага. Рубил…
— Дрова он рубил! — крикнула Ако, пытаясь вернуть ситуацию под контроль. — Совсем себя не щадит, я же говорила…
— Какой же ты молодец… — так же на выдохе, с благоговением проговорила сорока. Она обогнула меня маленькими быстрыми шажками, как заворожённая, и встала рядом с аккуратно сложенной стенкой поленьев, протянув к ним руку, но не касаясь, будто это были драгоценности. — Это… это вот всё… Это вот мне, да?
— Ну… да…
— Ох, Гриз… — она снова улыбнулась, но теперь это была улыбка человека, получившего неожиданный и щедрый подарок. — Это же сколько работы! Это же сколько сил! Сколько труда! Ты такой молодец! Такой хороший! За такой труд положена награда! Сходи умойся, а я пока печку затоплю, чай вскипячу, да каши отворю побольше! Днём силки проверю, а на ужин у нас мясо будет! Можно будет даже пирожков напечь! Хочешь пирожков с мясом?
Ну, в общем-то, пирожков я хотел. Очень. Но больше всего, как вдруг выяснилось, мне дико нравилось, когда меня вот так хвалят. Не ругают, не одёргивают, а именно хвалят, с искренним восторгом в глазах. Я почувствовал, как щёки загорелись от смущения и странной гордости за свой поступок.
— Хочу, — буркнул я, опуская голову и стараясь не встретиться с взглядом Ако.
— Вот и славно! — сорока хлопнула в ладоши, и звук был такой же звонкий и радостный, как её голос. — Ако, хватай полешки, идём готовить чай и кашу! Живому человеку после такой работы подкрепление нужно, а не нотации!
Мне оставалось совсем немного доделать, но после такой пламенной, щедрой на обещания речи Карлы я просто не мог поступить иначе. Отложу топор. Передохну чуть-чуть, перекушу, а там… а там видно будет. Работы непочатый край.
У Ако, когда я опускал топор и шёл к дому, было очень, очень сложное лицо. В нём смешались облегчение, злость и недоумение. И вот вроде она говорила то же самое, что и сорока — «иди, поешь, отдохни» — но… как-то по-другому. Совсем по-другому.
В общем, через полчаса мы с Ако сидели за столом. Пили чай. Молча. Тяжёлое, гнетущее молчание, которое звенело громче любого крика.
Карла, напевая себе под нос какую-то бодрую, бессмысленную песенку, помешивала кашу в большом чугунке. Она была воплощением утренней радости — её перья на руках мягко шелестели, а длинный пернатый хвост слегка подрагивал в такт её пританцовыванию.
Я просто пил чай. Медленно, осторожно, стараясь не производить лишних звуков. Ако тоже… пила чай. И сверлила меня таким взглядом, будто я не дрова нарубил, а всю её родню хладнокровно вырезал прямо у неё на глазах и сейчас доедаю последнего.
Мне не хотелось портить себе завоёванное трудом и похвалой утреннее настроение и провоцировать кролика дальше. А потому я старался лишний раз ничего не говорить, не двигаться резко и даже — что было самым сложным — не хлюпать горячий чай. Хотя бы по той причине, что меня это тоже дико бесит.