Страница 140 из 160
С этими мыслями я молча похлопал Эда по плечу и вышел во двор. Кроль на пару со своей супругой что-то кричали вслед, но я старался их не слушать. Голоса их — взволнованные, испуганные — долетали обрывками, но я отмахивался от них, как от назойливых мух.
Нужно просто выйти за пределы города, разжечь костёр и лечь спать. А утро… А утром всё пройдёт. Не на следующее утро, так через утро. Точно пройдёт.
Должно пройти.
Я шагнул за калитку, и вечерний воздух, пахнущий цветами и нагретой землёй, ударил в лицо. Где-то вдалеке всё так же светились пагоды, где-то пели птицы, где-то смеялись дети.
А я шёл в никуда. И в этот раз — совсем один. Впрочем… Ничего нового.
***
Город очень быстро остался за плечами. Гнев немного утих, сменившись нарастающим чувством голода и каким-то странным, тягучим ощущением утраты. Будто что-то важное вынули из груди, а дыру закрыть забыли.
Тебе здесь не рады.
— Утром. Утром всё пройдёт, — перебивал я назойливые мысли, на ходу собирая грибы, ягоды и коренья. Желания охотиться не было абсолютно. Накрошу в котелок, вскипячу и съем, чтобы голод перебить. Главное — спать лечь. Утром будет утро. Утром всё будет по-старому.
Не заметил, как развёл костёр. Не заметил, как поставил котелок. Руки делали сами, а голова будто и не работала вовсе. Включилась лишь в тот момент, когда я хлебнул первую ложку своего варева.
Оно получилось ужасным.
Это не суп, ни компот, ни похлёбка, ни отвар — дрянь редкостная. Какая-то кисло-горькая, с привкусом сырой земли и отчаяния. Я поморщился, но зачерпнул ещё.
Голова сама собой повернулась в сторону на соседнее бревно, а рот открылся, чтобы сказать Ако, что наш ужин нихера не удался.
Но там никого не было.
Была тишина. Некому было сказать, что еда у нас сегодня полнейшее дерьмо.
Тишина.
Никого.
Всё как обычно.
Я закинул вторую ложку в рот и снова поморщился. Главное — голод перебить и спать лечь.
— Утром. Утром всё будет по-старому, — повторил я, уже не веря себе.
И в этот момент прозвучал странный голос, от которого я невольно вздрогнул, расплескав половину ложки. Голос был рычащим, гортанным, будто и не человек говорил вовсе.
— Хе-хе, а кто это у нас тут сидит? А это Гриз-говноед, хе-хе… Что-то, друг ты мой, не весел, что-то голову повесил.
Ложка с дерьмовым супом так и застыла у моего лица. Я медленно обернулся.
Из кустов к моему лагерю выходил Плеший.
Серый, матёрый, с жёлтыми глазами, которые в свете костра горели как два угля. Шерсть на загривке топорщилась, хвост низко опущен. И что самое необычное — он говорил. На человеческом языке. Картаво, но с явным удовольствием от процесса.
Волк подошёл к костру, понюхал котелок и сморщился так, будто в него нагадили.
— Фу… В такое даже срать неприятно, — с отвращением прорычал он, сделал круг и улёгся, горделиво глядя на меня. — Ну что, двуногий, глазами своими бестолковыми хлопаешь? Что за дрянь у тебя в котелке? Сам туда наср…
Я пару раз моргнул. Потом ещё раз.
— Ты… Ты разговариваешь?
Тут уже Плеший замолк. Поднял голову, тоже моргнул, покосился на котелок, а затем снова на меня.
— Ты что в суп накрошил, придурок? — осуждающе проговорил волк.