Страница 66 из 70
Шум постепенно стал стихать. Набрав в грудь воздуха, я бросал слова прямо в притихший зал, как бросают гранату в амбразуру:
— Вы говорите, что я противопоставляю кого-то кому-то. Что я вношу раскол в ряды командования! — мой голос разнесся под высокими сводами, звеня от сдерживаемой ярости. — Так может говорить только интриган и подлец — тот, кто думает, что всё вокруг делается исключительно ради кулуарных интриг, а не для реального дела!
По залу пронесся общий судорожный вдох. Кто-то из комдивов в задних рядах поперхнулся. В присутствии Сталина и Ворошилова так разговаривать с высшими чинами РККА, с начальником Генерального штаба не осмеливался никто. Я заметил, как побагровел Тухачевский и как дернулась щека у Гамарника.
Но не давая им опомниться и, повысив голос, продолжил наступление: — Я не имею целью кого-то там кому-то противопоставить. Моя единственная цель — это совершенствование и выживание наших вооруженных сил. И если при этом надо кому-то наступить на хвост, сломать чей-то комфортный график или ударить по самолюбию — я сделаю это, не колеблясь ни секунды! Если кого-то я в своей деятельности напрасно обидел — прошу прощения. Но я имею целью вскрыть армейские гнойники, а это всегда больно. Я противопоставляю себя не командирам! Я противопоставляю себя интриганам, ретроградам и формалистам!
Краем глаза я посмотрел в сторону Сталина. Он, кажется, был впечатлен. Забыв трубку, он немигающим взглядом уставился на меня, внимательно слушая каждое слово.
Хорошо. Переведя дух, я продолжал.
— Выступавшие тут товарищи Тухачевский и Егоров заявляли, что партийным органам нельзя вмешиваться в военное строительство. Что это, мол, не наше дело. Не дождетесь! Нам до всего есть дело!
По залу пронесся недовольный гул. Сталин наклонился и буквально ел меня глазами.
— Что такое партия? Это лучшие умы и сердца страны, которым Родина вручила безграничное доверие и власть. Партия — это те, кто повел народ в бой и победил. И мы не можем, не имеем права оставлять без внимания ни одну сторону жизни в стране! Да, партийцы не экономисты. Но именно партия руководит развитием промышленности. Мы не крестьяне. Но именно мы преобразуем отсталые крестьянские хозяйства в колхозы, именно мы покрыли страну сетью МТС. Партийцы — не авиаконструкторы. Но именно они принимают решения о новых самолетах, организуют авиапром. И армия не будет исключением. Не будет, даже не надейтесь!
Бросив быстрый взгляд в президиум, я увидел: этот аргумент попал в цель. Сталин уделял огромное внимание и промышленности, и сельскому хозяйству, и авиапрому. Сейчас он примерял мои аргументы на себя.
— Можем ли мы полностью доверять оборону страны военным? Нет, нет и еще раз нет! Пока у нас начальник Генерального штаба — бывший царский полковник, а зам. наркома — бывший царский офицер, мы не вправе успокаиваться. Но главное — оборона страны слишком важно дело, чтоб оставлять его на самотек. Именно с нас, с партии, спросит народ, если мы проиграем. Именно нас поставят к стенке интервенты. Мы не только вправе, но и обязаны знать все, что происходит в армии, и указывать на недостатки! И поверьте, не надо быть семи пядей во лбу и закончить десять академий Генерального штаба, чтобы не увидеть, что в армии у нас далеко не все благополучно!
Продемонстрировав, что не собираюсь каяться, я перешел от эмоций к конкретике.
— Теперь по существу дела. Тот махровый формализм при проведении учений, который я наблюдал в округе, уже был предметом моего доклада в ЦК. Так дело не пойдет, товарищи командиры! Вы рисуете красивые, ровные стрелочки на штабных картах, но мы не учим ни солдат, ни младших офицеров действовать в условиях реального боя. При столкновении с настоящим, технически оснащенным, а не условным врагом, вся эта ваша бумажная тактика рухнет в первые же часы. Надо решительно всё менять!
Выдержав паузу, я снвоа вернулся к демагогии:
— И партия, как авангард нашего общества, как наша одухотворяющая и направляющая движущая сила, просто обязана возглавить это направление! Мы не можем оставить важнейший вопрос модернизации на откуп ведомственным интересам. Я предлагаю создать единый центр для реформирования армии — Управление модернизации РККА. Пусть там будут работать вместе и кадровые военные практики, и комиссары, и члены Центрального Комитета партии, и представители нашей военной промышленности. Именно этот орган, опираясь на партийный контроль и передовой опыт, будет определять, куда двигаются наши вооруженные силы!
Закончив речь, я резко отошел от трибуны. В зале стоял неумолчный гул голосов. Военная элита кипела от ярости, оскорбленная брошенными в лицо словами про «интриганов и подлецов», но возразить мне сейчас означало возразить направляющей роли ЦК ВКПб.
Заняв свое место, я вновь бросил быстрый взгляд на президиум. Сталин сидел в той же позе, но сквозь сизое облако табачного дыма я отчетливо увидел, как в его густых усах скользнула едва заметная, одобрительная усмешка. Моя дерзость, помноженная на точный удар по замкнутой касте военных снобов, похоже, легла ему на душу. Впрочем, вслух Вождь не произнес ни слова. Развязка этого боя была еще впереди.
Несмотря на поддержку Уборевича, официально расширенное заседание Военного совета завершилось для меня поражением. Иосиф Виссарионович так и не произнес ни единого слова в мою защиту, предоставив Наркому возможность самому разыграть финал. Климент Ефремович, подводя итоги, сурово осудил мои методы работы в Белорусском округе. Вердикт прозвучал хлестко и официально: за грубое нарушение армейской субординации, пренебрежение принципами единоначалия и самоуправство вынести товарищу Брежневу строгий выговор по партийной линии.
Военные в зале едва ли не светились от счастья. Тухачевский и Егоров обменялись торжествующими взглядами. Выскочка повержен, их монополия защищена, а партийному контролю снова указали их место. На душе у меня было скверно, но внутренний голос успокаивал: Сталин просто не мог прилюдно, на глазах у всего высшего руководства РККА, пойти против консолидированного мнения Наркомата и Генштаба.
Кость была брошена, военные получили свое удовлетворение. Но настоящая развязка ждала впереди.
Едва я вышел в гулкий, устланный ковровой дорожкой коридор Наркомата, как ко мне бесшумно приблизился неприметный человек в полувоенном френче.
Это был один из сотрудников личной охраны Вождя.
— Товарищ Брежнев, пройдите со мной. Вас ожидают, — вполголоса произнес он.