Леонид. Испания

Уборевич пожал плечами. Пенсне блеснуло отсветом от окна.

— Все не так просто. В Генеральном штабе зреет убеждение, что механизированные корпуса в их нынешнем виде — это колосс на глиняных ногах. Да, танков там много, но при этом катастрофически не хватает своей артиллерии, почти нет моторизованной пехоты и крайне слабая противовоздушная оборона. Оторвавшись от тылов, такой «голый» танковый клин быстро выдохнется, потеряет связь и станет легкой мишенью. Так что, мы в округе придерживаемся иной доктрины. От мехкорпусов надо отказываться. Будущее — за Ударными армиями. Это будут мощнейшие, сбалансированные объединения, где стрелковые корпуса органично слиты с танковыми бригадами поддержки, усилены тяжелой артиллерией резерва Главного командования и прикрыты авиацией. Танки должны прорывать оборону вместе с пехотой, а не убегать от нее за горизонт.

Я слушал Иеронима Петровича, на ходу соображая, что эта позиция имеет свою логику. Под словами «ударная армия» понималось крупное соединение, наполненное танковыми бригадами и артполками, то есть — со сбалансированным составом. В чем–то такая штука устойчивее и привлекательнее армады танковых корпусов. Ее можно создать на любом участке фронта, из любой общевойсковой армии или даже корпуса, подогнав туда части усиления — танковые и артиллерийские части, авиацию. А стрелковые дивизии общевойсковой армии дадут столь необходимое пехотное наполнение.

Только вот мое послезнание говорило, что ничего из этой идеи не выйдет. Дело в том, что даже вполне сформированные танковые и механизированные дивизии постоянного состава страдали от нескоординированности. А что говорить про крупные части, собранные по случаю, с бору по сосенке? Ударная армия будет еще менее управляемой, чем мехкорпус — в нем хотя бы все служат вместе несколько лет, и хоть немного налаживают горизонтальные связи. А ударная армия в условиях нашего слабого обучения обречена на полную несогласованность.

Припомнилось мне и то, что после опыта Испании мехкорпуса действительно расформируют, раздергав танки по бригадам поддержки пехоты. Но затем, весной сорокового, насмотревшись на то, как немецкие танковые группы Клейста и Гудериана за месяц раскатают в блин Францию, наше руководство в панике кинется восстанавливать мехкорпуса. Их начнут лепить в страшной спешке, не успевая ни обучить экипажи, ни обеспечить их связью и тягачами. И эти огромные, неуправляемые, слепые танковые массы сгорят в приграничных сражениях сорок первого года.

Надо изменить это прямо сейчас!

— Идея Ударной армии звучит грандиозно, Иероним Петрович, — дипломатично начал я, — но совершенно нереалистична.

Уборевич нахмурился:

— Поясните?

— Эта концепция сработает только в одном случае: если у вас есть идеальная, секундная связь и безупречная выучка всех родов войск. Но давайте смотреть правде в глаза! У нас пехота, артиллеристы и танкисты не умеют нормально взаимодействовать даже на уровне батальона и полка. Они не понимают маневров друг друга. Какая, к черту, Ударная армия? В условиях реального хаоса боя, без связи, эта армия превратится в неуправляемую толпу! Получится будет лебедь, рак и щука на лазоревом поле: танки уедут вперед и попадут в засаду, пехота заляжет под пулеметами, а артиллерия просто отстанет.

Рыбалко, до этого молча слушавший наш спор, веско вставил свое слово:

— Леонид Ильич прав, товарищ командарм. Какая Ударная армия, если у нас даже на Т-26 почти нет раций? Командир взвода командует флажками из люка. Чуть дым, пыль или огонь противника — и танки глохнут, теряют управление. Как они в такой слепоте будут координировать маневр со стрелковой дивизией, которая наступает в трех километрах правее?

Командующий БелВО сжал челюсти. Ему было неприятно это слышать, но и отмахнуться от аргументации он не мог.

— Вы критикуете, Леонид Ильич. А что предлагаете? — сухо спросил он.

— Предлагаю перестать теоретизировать и заняться практикой. Вот у вас назначены маневры. Давайте сделаем их лакмусовой бумагой, попробуем наладить взаимодействие хотя бы двух частей в условиях, приближенных к боевым. Возьмем вот эту самую Десятую мехбригаду и какую-нибудь стрелковую часть. Снимем их с насиженных мест, перебросим в незнакомый район и бросим в учебный бой. Заставим взаимодействовать «с листа», без подготовленных маршрутов и заранее размеченных рубежей.

Уборевич посмотрел на меня с нескрываемым недоумением.

— Перебросить? Сейчас? Товарищ Брежнев, вы понимаете, что это означает? Полный срыв учений, нарушение утвержденных планов обучения и графиков снабжения. Москва ждет отчетов о ходе плановых маневров!

— Я сам приехал из Москвы, Иероним Петрович, — стальным тоном ответил я. — И я беру ответственность за слом сценария на себя. Нам нужна не красивая картинка для газет, а понимание того, на что реально способна армия.

Командарм тяжело вздохнул, бросив последний взгляд на карту, и коротко кивнул:

— Хорошо. Давайте импровизировать. Куда будем перебрасывать войска?

Я подошел к столу, чувствуя на себе настороженные и выжидающие взгляды штабных офицеров, и перечеркнул аккуратно размеченный операторами район восточнее Минска — место проведения старого, «тепличного» сценария маневров. Ест места поинтересней!

Острие карандаша опустилось на двести километров южнее — в район Слуцк — Солигорск.

— Новая вводная, товарищи, — спокойно произнес я. — Маневры переносятся сюда.

Для уборевича это место ни о чем не говорило. Но я-то знал, что именно здесь, южнее Минска, знойным летом сорок первого года покатятся на восток стальные клинья танковой группы Гудериана, чтобы намертво замкнуть гигантское кольцо окружения вокруг всего Западного фронта. Так что это было место будущих тяжелейших оборонительных и маневренных боев. К тому же, командиры той же Десятой мехбригады эту местность совершенно не знали — а значит, никакой домашней заготовки не получится. Придется воевать с чистого листа, в условиях полной неопределенности.

Уборевич насупился, разглядывая новую отметку на карте. В зале повис гул удивленных и испуганных голосов.