Леонид. Испания

За ним сидел Иона Эммануилович Якир. Командарм первого ранга выглядел именно так, как его описывали современники: подтянутый, очень энергичный, с умным и почти пронзительным взглядом. На нем был безупречный, «с иголочки», френч, в петлицах которого гордо алели четыре ромба. Тонкие черты лица и аккуратные очки в тонкой оправе придавали ему облик скорее крупного ученого или архитектора, чем военного, но в его прямой спине и уверенных жестах чувствовалась стальная внутренняя дисциплина. Он поднялся мне навстречу, и я отметил про себя, что от него пахнет хорошим одеколоном и дорогим табаком — этот человек явно ценил эстетику и порядок во всем, от идеальной строчки на воротнике до безупречного расположения полков на штабной схеме.

Слушая его гладкую речь, я все отчетливее понимал: здесь готовится не учебный бой, а грандиозный театральный спектакль. Масштабная показуха, срежиссированная до минуты.

— Иона Эммануилович, — я аккуратно прервал его пассаж о танковых клиньях. — Я ознакомился со сводками. Зачем мы утюжим поля тракторами на путях выдвижения бригад?

Якир ничуть не смутился.

— Леонид Ильич, вы же понимаете политический момент. На маневрах будут присутствовать иностранные военные атташе. Французы, чехи, румыны. Договор с Францией о взаимопомощи только-только подписан. Мы должны продемонстрировать им стальной каток. Мощный и неотвратимый. Нам поставлена задача произвести впечатление, и мы отбудем этот номер на высшем уровне. А настоящей учебой займемся осенью, в рабочем порядке.

— Зачем их так облизывать? — я скрестил руки на груди, глядя на командующего. — Вы держите иностранных генералов за идиотов? Тот же французский атташе навернка прошел мировую войну. Он прекрасно знает, что танки вязнут в болотах, а колонны теряются ночью. Когда он увидит выровненное поле и размеченные флажками перекрестки, он поймет, что ему показывают цирк с конями.

Командующий КВО снисходительно улыбнулся, но в глазах появился холод.

— И что вы предлагаете? Опозориться перед союзниками, засадив танковые батальоны в грязь?

— Предлагаю показать им реальность, — жестко ответил я. — Если наш Т-28 зароется по башню, а экипаж прямо в поле, под прикрытием дымов, вытащит его бревном за двадцать минут или заменит каток — это будет нам в плюс, а не в минус. Француз поймет, что наши танкисты не боятся грязи и умеют решать проблемы на ходу. Вот что внушает уважение, а не паркетные покатушки.

Мы проговорили еще минут двадцать, но переубедить Якира мне так и не удалось. Он руководствовался указаниями, спущенными сверху. Для товарища Ворошилова внешнеполитическая ширма сейчас была важнее боевой подготовки.

Разбить эту стену напрямую было невозможно — да и права командовать округом у меня не было. Оставался единственный путь: действовать через собственную вертикаль, через политработников.

Покидать здание я не спешил. Политическое управление округа — фактически местное отделение моего ГЛАВПУРа — располагалось тут же, в левом крыле этого монументального здания.

Кабинет начальника Политуправления я нашел довольно быстро. Михаил Петрович Амелин, официально утвержденный в должности лишь в мае, встретил меня прямо на пороге. Плотный, основательный человек с открытым усталым лицом. На петлицах алели четыре ромба армейского комиссара 2-го ранга — звание, равное командарму, что само по себе говорило о политическом весе этого поста в ключевом округе.

— Леонид Ильич, — он крепко, по-военному пожал мне руку, — наслышаны о вашем прибытии. Иона Эммануилович уже успел обмолвиться, что у Москвы имеется «особый взгляд» на предстоящие маневры.

— Очень особый взгляд, Михаил Петрович, — ответил я, направляясь к окну, за которым штабной двор был залит ярким солнцем. — И взгляд этот совершенно не терпит очковтирательства. Мне нужен весь высший политсостав округа. Все комиссары дивизий и бригад, кто сейчас в городе.

Амелин чуть приподнял бровь:

— Прямо сейчас? У многих плотные графики, согласования с частями…

— Через два часа, — я повернулся к нему. — Используйте мой мандат Специнспекции. Мне не нужны доклады о «высоком духе» — мне нужно, чтобы эти люди поняли: правила игры изменились. Мы не шоу для французов готовим. Мы готовим армию к настоящей войне.

Михаил Петрович был опытным аппаратчиком — металл в голосе он уловил мгновенно. Спорить не стал, молча кивнул и потянулся к телефонной трубке. Я видел в его взгляде осторожное любопытство — взгляд человека, который присматривается к посланцу Сталина, явившемуся ломать устоявшийся уют киевского штаба. Он не мог знать, что через два года судьба его сделает трагический поворот. Сейчас он был полон сил и готов исполнять приказ.

Ровно через два часа в просторном зале заседаний собрались высшие политработники и комиссары округа. Переговаривались вполголоса, ждали привычной лекции — о бдительности, о решениях партии, о том, что следует изучать и чтить. Многие еще носили на лицах благодушные улыбки: за кулисами уже, по всей видимости, обсуждалось, как именно «синие» завтра картинно проиграют первый этап маневров согласно негласному расписанию.

Выйдя к трибуне, я медленно обвел зал взглядом.

— Товарищи, буду краток. На предстоящих маневрах политсостав округа переходит в режим особого контроля. Ваша задача — быть глазами правды. Только правды.

Зал стих.

— Никакого «выравнивания полей» для удобства танковых атак. Никаких указателей и белых флажков на дорогах, чтобы колонны не путались на марше. На настоящей войне вам никто дорогу не разметит. И главное — я категорически запрещаю любые кулуарные договоренности между командирами «синих» и «красных» в духе «сегодня вы наступаете, а мы картинно отступаем». Действия одной стороны должны быть абсолютно внезапными для другой. Без исключений.

По лицам комиссаров было видно — они ошарашены. То, что я только что запретил, было устоявшейся практикой последних лет. Нормой.

— Особое внимание — рапортам строевого командования, — продолжил я, понизив голос, но так, чтобы слышали в последнем ряду. — Командир в донесении очень часто искажает реальную картину. Скрывает поломки, потерявшихся бойцов, задержки на переправах. Если командир лжет штабу посредников — вы обязаны дать наверх правдивую информацию. Ни один случай очковтирательства, ни одна показуха не должны остаться без доклада. Докладывать лично мне.

Сделав паузу, я обвел взглядом первый ряд.