Страница 142 из 284
Хелен прибывает в Лондон с отцом – скучным, напыщенным американским юристом, как назвала его Оттолайн. (По правде говоря, он вообще-то хирург.) Вскоре отец уезжает, а Хелен остается. Ей нужно где-то жить, и Берти предлагает Оттолайн приютить Хелен в своем доме на Бедфорд-сквер. Он что, сумасшедший? Никогда в истории свиданий такого еще не бывало. Предложить, чтобы твоя новая девушка, которую ты хочешь бросить, но с которой все еще спишь, переехала к твоей старой девушке, с которой ты тоже все еще спишь – только тайно? Это безумие! О чем он думал? Надеялся устроить из этого секс втроем?
Оттолайн вовсе не в восторге от перспективы принимать Хелен. Она находит ее странной: «вялой и прилипчивой, вроде бы отзывчивой, но бесчувственной и флегматичной, и совершенно лишенной внутреннего стержня». Тем не менее она соглашается, говоря: «Что мне оставалось, кроме как смириться?»
Итак, через две недели после начала войны Хелен въезжает в гостевую спальню дома Оттолайн на Бедфорд-сквер. Берти уже расквартирован в апартаментах неподалеку. И тут все становится совсем странно. Хелен полна ожиданий. Она появляется с чемоданами, полными дешевых платьев с оборками. «Когда я увидела, с какими надеждами и приготовлениями к медовому месяцу она приехала, мне стало невыносимо жаль ее, – говорит Оттолайн. – Она была похожа на побитого зверя в клетке».
Оттолайн умоляет Рассела помочь ей и сказать Хелен, что он влюблен в другую, – но, ради бога, пожалуйста, не говори Хелен, что это она. Хелен тем временем рассказывает Оттолайн абсолютно все, считая, что нашла сочувствующую союзницу, которой можно доверять (не замечая пунктирной гипотенузы напротив своего угла). Но теперь наступает очередь Оттолайн быть в шоке. Она ведь тоже не знает всей правды. Она мало что знает о том, что произошло в Чикаго. И она понятия не имеет, что Рассел все еще близок с Хелен. Теперь Хелен рассказывает ей все. Она даже показывает Оттолайн пачку писем от Берти.
* * *
Оттолайн потрясена – не столько тем, что пишет Берти, сколько тем, как он это пишет. Он использует с Хелен тот же язык, что и с ней. Судя по датам писем, она видит: даже когда они с Берти купались в новообретенной любви и наслаждались возобновившейся близостью тем летом, он писал страстные письма Хелен в Америку. Он говорил Оттолайн, что его отношения с Хелен закончились, не успев начаться, но сам все это время увлекал Хелен знакомыми сладкими словами. Его двуличие продолжилось и после приезда Хелен в Лондон. Оттолайн обнаруживает, что Рассел
все еще
спит с ней.
Он просто лжет им обеим или – что хуже – подстраховывается? «Я очень остро чувствую разочарование в Берти, – говорит Оттолайн. – Совсем недавно он расточал мне такие пышные клятвы в преданности, а теперь все исчезло, и он твердит ей все то, что твердил мне». Все это усложняется тем, что теперь, живя с Хелен, Оттолайн вынуждена не подавать виду перед своей гостьей. Она ограничена в словах.
Затем через три недели после начала войны происходит инцидент: Оттолайн находится у Берти в квартире, и Хелен приходит его искать. Она стоит снаружи, колотит в дверь, не зная, что Оттолайн внутри, но подозревая, что Берти там. «Мне показалось, я слышала, как она плачет и тяжело дышит за дверью», – говорит Оттолайн. Позже Хелен скажет Оттолайн, что все время знала: Берти был там. Она слышала его дыхание, говорит она. Жутковато!
Оттолайн вынуждена выбирать. Несмотря на смешанные чувства после писем Берти, она выбирает его. К тому же она устала от Хелен. Нескольких недель совместной жизни вполне достаточно. Хелен ее слишком раздражает. Она «слишком американка». Слишком много курит. Слишком много говорит. И постоянно хочет обсудить «ситуацию», как она это называет. Б. и Х., Х. и О., О. и Б. Чаша терпения переполняется, и Оттолайн выпроваживает Хелен – в съемную комнату в Челси. Позже, во время войны, она снова встретит Хелен и скажет, что по-прежнему находит ее «странным созданием».
Опьянение войной
Еще более странной с точки зрения Оттолайн кажется разворачивающаяся война. Оттолайн не понимает этого. Она и Филип с самого начала твердо выступают против войны, как и Берти. Но большинство людей, похоже, с восторгом поддерживают военные действия. Они «пьяны таинственным первобытным чувством», пишет Рассел.
В первые часы после того, как Британия объявляет войну, Оттолайн в унынии бродит по лондонским улицам. Бары только что закрылись. Патриотизм марширует по улицам. Повсюду толпы. Войска. Оркестры. Флаги. Людские массы. Люди маршируют. Дети играют в войнушку на палках: «Убей кайзера!». Ликующие крики не смолкают всю ночь. Почти никто не знает, какой ужас принесет война. И все же они спешат ей навстречу. В начале марафона пешком не ходят.
Парадокс Первой мировой войны в том, что она видится одновременно неизбежной и ненужной. Она вовсе не должна была случиться, но люди того времени уверяют себя в обратном. Фундамент Европы под угрозой, думают они. Война наверняка это уладит. Это лишь средство достижения цели. Люди не видят в войне потенциального кошмара, как следовало бы. Вместо этого они воспринимают войну как некую покрытую мягкой глазурью, сахарную фантазию в духе Крошки Тима Чарльза Диккенса. Это война типа «Счастливого Рождества нам всем, и благослови нас всех Господь!» Необходимая и быстрая война. «Домой до первого листопада!»
В то время в умах европейцев царит путаница. Некоторые социал-дарвинисты считают войну естественной – и даже необходимой. Известный немецкий генерал опубликовал в 1910 году книгу, объявляющую войну прямым выражением «естественного закона, на котором покоятся все законы природы».
Закона борьбы за существование!
Люди повторяют ложь о
необходимости войны
снова и снова, пока полностью в ней не убеждаются. Г. Дж. Уэллс чеканит свою знаменитую фразу «Война, которая покончит с войнами» не из чувства трагедии или ужаса (какой оттенок эта фраза приобретет позже), а из искреннего энтузиазма. Он ожидает, что Британия сокрушит Германию раз и навсегда – и что Великая война сделает мир лучше, безопасным для демократии британского образца.
* * *