Страница 141 из 284
Другие несостоявшиеся убийцы даже не приближаются к цели. Один слишком нервничает, стоя рядом с полицейским. Он боится сделать шаг, поэтому просто растворяется в толпе. Другой убийца готов метнуть гранату, но понимает, что находится слишком далеко. Ни единого шанса попасть. Еще один соучастник внезапно ощущает прилив раскаяния. У него была идеальная позиция для стрельбы, но он оцепенел от увиденного. Жена эрцгерцога. София, невинная София. Прекрасная София. Зачем убивать ее за компанию? Зачем превращать ее в «сопутствующий ущерб»? Он не хочет – и не делает этого.
Столько неудачных попыток! Но если плохо продуманная стратегия создает ненадежный фундамент для убийства, в данном случае это неважно. Странная удача благоволит Гаврило, потому что, умчавшись прочь в своем кортеже, эрцгерцог вскоре возвращается.
Бомба, брошенная первым несостоявшимся убийцей, взорвалась и ранила пассажира в следующей машине. Оказавшись в безопасности, эрцгерцог настаивает на том, чтобы поехать в госпиталь и навестить раненого. Когда до свиты доходят сведения, что преступник схвачен и находится под стражей, они считают, что угрозы больше нет. Поэтому принимают решение ехать в больницу с откинутым верхом.
Но улицы им незнакомы. Свита сворачивает не туда. Они останавливаются, чтобы выяснить дорогу, и замирают всего в полутора метрах от того места, где стоит Гаврило. Вокруг слишком людно, чтобы бросать бомбу, поэтому он достает пистолет. Ступает на подножку автомобиля. И производит два выстрела в открытый экипаж. Первая пуля попадает Францу Фердинанду в горло. Он резко вздрагивает и оседает на колени Софии. «Боже мой, что с тобой?!» – кричит она. Вторая попадает Софии в живот. Франц Фердинанд видит, что в нее стреляли. «Не умирай, не умирай!» – плачет он.
Дети!
* * *
Ничто так не вскрывает фундаментальные проблемы политической эпохи, как убийство. Это трагическое преступление, которое можно было бы разрешить обычной полицейской работой и судом, но из-за фундаментальных пороков европейской политики оно превращается в глобальный кризис. Растет мрачная завороженность убийствами. Людям мерещатся масштабные заговоры. Поразительный успех покушения заставляет думать, что это работа профессионалов высочайшего класса – безупречно спланированная и хорошо оплаченная.
The London Times
быстро заявляет о масштабном заговоре. Теории множатся. Винят немцев. Винят сербское правительство. Винят самих австрийцев. Писатель Томас Манн говорит, что это дело рук тайного международного культа иллюминатов-масонов. Колеса вращаются. Машина искрит. Скоро вся Европа ощутит сладкий запах селитры посреди неумолимого скрежета – лязг, лязг, клац, клац – так звучит война.
Только чудовища издают такие звуки!
Австрийское расследование в дни после убийства приходит к окончательному и верному выводу: доказательств причастности сербского правительства нет. «Напротив, – гласит официальный отчет, – есть основания полагать, что об этом не может быть и речи». Но этот отчет откладывают в сторону и игнорируют. Вместо того, чтобы стать трагическим концом, убийство становится ужасным началом. Это искра, брошенная в лужу бензина. В июле 1914 года Франция озлоблена, Германия самоуверенна, Австрия страдает паранойей, Сербия напугана, Россия унижена, Бельгия в ужасе, Великобритания возмущена, а Европа обречена.
Следуют 52 месяца чистого кошмара. Австрия обстреливает Белград, Германия поддерживает Австрию, Россия поддерживает Сербию, Франция поддерживает Россию, Германия объявляет войну Бельгии и Франции, Великобритания объявляет войну Германии, и все дороги ведут к общей гибели.
И рыбку съесть, и косточкой не подавиться
Темные тучи в сознании Берти рассеиваются именно в тот момент, когда они сгущаются над всей Европой. Некоторые биографы пытаются обелить Рассела: мол, он так скверно обходился с близкими не по своей воле, а под грузом ответственности знаменитого борца за мир. Они утверждают, что он хочет публично выступить против войны, и именно ради этой благородной цели он отодвигает Хелен на второй план. В конце концов, он все еще женат и не может рисковать скандалом, если слухи о внебрачной связи станут достоянием общественности.
Версия Оттолайн звучит почти так же. В мемуарах она утверждает, что Берти беспокоится о скандале на фоне начала войны, будучи уверенным, что это помешает его пацифистской деятельности. Оттолайн доходит до того, что говорит, будто он даже не позволяет себе роскоши думать о личном счастье в такое время – учитывая войну и все такое.
Пока весь мир лежал в руинах и страданиях!
Хелен в этой истории предстает не столько жертвой любовного треугольника, сколько невинным свидетелем, пусть и трагическим. «Она приехала, бедная девочка, – говорит Оттолайн, – ожидая любви и трепеща от больших надежд». Версия Берти проста: разворачивающиеся события войны настолько шокируют и отвлекают его, что «убивают» его страсть к Хелен. В результате, пишет он, «я разбил ей сердце».
Но все эти оправдательные истории звучат неубедительно. Все они были сочинены через много лет после войны, игнорируя тот факт, что, когда Берти задвигает Хелен в сторону, война только-только начинается. Его антивоенная деятельность всерьез начнется лишь спустя месяцы. Реальная причина перемены чувств Берти к Хелен – это, скорее всего, возобновление романа с Оттолайн. Хуже всего то, что собственная версия Рассела замалчивает детали и не объясняет, почему он так и не разорвал отношения с Хелен полностью. Они даже не перестали быть близки. Ничего себе жертва!
Нежелание Берти раскрыть Хелен Дадли правду о происходящем – это своего рода преступление на почве страсти. Она садится на корабль, надеясь упасть в любящие объятия Берти. Ее грандиозная мечта – о том, что они создадут семью и будут жить счастливо, – рассыпается в прах, в то время как Европа сходит с ума, а они с Берти продолжают срывать друг с друга одежду. «Она осталась в Англии, и время от времени у меня были с ней отношения», – скажет он позже как ни в чем не бывало.
Простая правда, вероятнее всего, в том, что Берти хочет и рыбку съесть, и косточкой не подавиться. Он всегда больше интересовался Оттолайн. И она тоже внезапно прониклась к нему страстью. «В это время я чувствовала себя с ним счастливее, чем когда-либо прежде», – говорит Оттолайн.
* * *