Страница 143 из 284
В то же время удивительно, что война вообще произошла. Международная торговля в 1914 году так важна, что экономические соображения могли бы легко перевесить политические. Многие в то время видят в войне катастрофически невыгодное предприятие – то, чего следует избегать любой ценой, ведь в условиях глобализации проиграют все, независимо от победителя. Почему огромная машина торговли должна уступить дорогу разрушительной машине войны? Но эти голоса редки. И тихи.
Большинство воспринимает войну в патриотическом ключе. Для кого-то это мягкая гордость «За Бога, Короля и Англию», словно теплое одеяло в холодную ночь. Другие испытывают жажду насилия – патриотизм в стиле «не забудем, не простим», напоминающий футболку с распродажи на стоянке грузовиков на юге США после 11 сентября. Кричащий орел. Рвущие когти. Афганистан. Ирак. «Кончай с ними!» Для третьих война предлагает пьянящую притягательность чести. Славу. Праведность. Романтику приключений. Некоторые в Лондоне даже провозглашают, что война ведется ради чести – этого опьяняющего заблуждения. Каким бы ни было оправдание, война обладает невероятной способностью скрывать человеческие страдания за ширмой правого дела.
Рассел не «покупается» ни на одно из оправданий войны. Он видит в ней ошибку, просто и ясно. «Война – это безумный ужас», – говорит он другу. Он шокирован тем, что многие его близкие друзья с ним не согласны. Даже некоторые друзья-пацифисты, поначалу выступавшие против войны, вскоре поддаются патриотическому порыву. Некоторые даже идут добровольцами. Кембридж заполняется войсками, готовящимися к отправке в Бельгию и Францию. Почти всех его студентов уносит этим потоком. Колледж пустеет. Они спешат вступить в офицерский корпус – цвет поколения, отправленный на смерть. Обстановка в Кембридже становится враждебной для Рассела, особенно по мере роста потерь. «Пожилые доны становились все более истеричными, и я заметил, что меня начали избегать за высоким столом», – вспоминает Рассел. «Я чувствую себя так, словно упал с другой планеты в племя чужаков», – пишет он Оттолайн.
Безрассуден, слеп и болен
Война растапливает лед между Берти и Филипом, давая им общее дело. И она так же сближает Берти и Оттолайн. «Не будь ее, я поначалу был бы совершенно одинок, но она никогда не колебалась ни в своей ненависти к войне, ни в отказе принять мифы и ложь, которыми был наводнен мир», – напишет он позже в своей автобиографии. Он начинает посещать ее салоны на Бедфорд-сквер. Выпивка и танцы. Разговоры и смех. Мебель сдвинута в беспорядке. Взлохмаченные волосы. Серые стены и занавески из желтой тафты. Огромный сундук с костюмами для переодевания. Сигареты, втоптанные в ковер. Снова танцы. Пролитые напитки. Чаши с ароматическими смесями, наполняющие воздух густым запахом. Даже Берти включается в игру. Философ танцует!
Зато другие связи рушатся. Старые добрые друзья Рассела, Уайтхеды, настроены провоенно. Они считают, что так и должно быть. Эвелин Уайтхед пишет Берти, осуждая германскую угрозу, приветствуя мобилизацию в Британии и распираемая гордостью от того, что ее сын собирается записаться добровольцем. «Я чувствую, будто мои отношения со всей этой семьей никогда больше не станут прежними», – пишет Рассел Оттолайн после прочтения письма.
Еще более шокирующим фактом стало то, что его протеже записывается в австрийскую армию. Витгенштейн жил в Норвегии в 1914 году и уехал тем летом, намереваясь провести сезон в Вене. Он пытается покинуть Австрию, когда начинается мобилизация, но не может выехать. Поэтому вместо этого он решает пойти добровольцем. Несмотря на то что он освобожден от призыва по состоянию здоровья, ему удается записаться на службу – решение, которое его хороший друг Дэвид Пинсент называет «чрезвычайно печальным и трагичным».
Витгенштейн смотрит на это иначе. «Теперь, когда я смотрю смерти в лицо, мне представляется случай быть порядочным человеком, – пишет он в дневнике. – Возможно, близость смерти откроет мне свет жизни». Одна из его сестер предполагает, что он пошел в армию из «страстного желания взять на себя что-то трудное и заниматься чем-то, кроме чисто интеллектуальной работы».
* * *
Витгенштейна направляют в 1-ю австрийскую армию, отосланную на Восточный фронт. В первые недели войны они пересекают границу с Россией в ходе операции, которую его биограф Рэй Монк позже назовет «одной из самых абсурдных, безграмотных кампаний». По всей видимости, и русская, и австрийская армии действуют на основе неверных разведданных, хаотично переходя границы друг друга, чтобы встретить врага в разных местах, и в итоге полностью разминаются. Это катастрофическое начало войны для 1-й армии Австрии: ее стремительный рывок на российскую территорию растягивает линии снабжения и вынуждает войска, ковыляя, отступать на полторы сотни километров. В ходе этой кампании они теряют более трети своей 900-тысячной группировки.
В течение следующих 18 месяцев Витгенштейн будет настойчиво добиваться перевода в пехоту на передовую, но его будут придерживать. Наконец, в марте 1916 года его отправят с 7-й армией Австрии на Восточный фронт, к границам Румынии, противостоять русским войскам. Там он наконец увидит бой, посмотрит страху в глаза и откроется возможности смерти и обещанию просветления, как пишет Монк. «Только смерть придает жизни ее значение», – напишет Витгенштейн.
Его назначают в ночной караул под сильным артобстрелом, и он с радостью принимает эту обязанность – еще до того, как заступает на пост. «Только тогда для меня начнется война», – записывает Витгенштейн в дневнике. И это не все. В разгар тяжелейших боев 1916 года он активно размышляет и пишет о логике, создавая то, что станет величайшим трудом его жизни – «Логико-философский трактат», который он опубликует вскоре после войны.
В первые месяцы войны Рассел не имеет понятия, что стало с его бывшим студентом, и падает духом. Он убежден, что Витгенштейн погибнет на войне. «Он безрассуден, слеп и болен», – говорит Рассел Оттолайн.