Ловчий

Глава 26. Вольный Затон

За сороковой верстой от сожженной слободы густые кроны Черных Дубрав внезапно расступились.

Броне-Буханка выскочила из давящего лесного полумрака на высокий, обрывистый береговой яр. И в ту же секунду ядовитый, желтовато-зеленый туман Моры исчез. Словно кто-то провел невидимую черту по черной глине Тракта.

Смятый и перепачканный запекшейся смолой капот Буханки выкатился под чистое, светлое весеннее небо. В открытые окна ворвался совершенно иной ветер. Он больше не разил прелым мицелием и болотным газом. Воздух был прозрачным, хрустальным и чистым — он пах свежей речной водой, мокрой ивовой корой, талым снегом и прогретой солнцем землей.

Святогор плавно нажал на тормоз.

Ловчий глубоко вздохнул, поднес руку к лицу и отжал латунные защелки респиратора: КЛАЦ-ЩЕЛК. Сдернул с лица тяжелую кожаную маску и с наслаждением сделал первый за много дней глубокий вдох. Свежий речной воздух зашел в легкие раскаленной прохладой, смывая въевшийся дух дегтя и угольной пыли. Ловчий вытер рукавом пот и сажу со лба, щурясь от светлого неба.

В салоне раздалась суета.

Марья и Тимка с радостным выдохом сбросили свои маски. Пацан моментально высунулся в боковую бойницу, жадно заглатывая свежий ветер. На его щеках остались смешные черные круги от угольных фильтров, но глаза горели чистой, пацанячьей радостью.

— Воздух... — выдохнул Тимка, вытирая нос. — Марья, смотри! Река! Настоящая живая вода!

Марья сняла маску, растрепав густые волосы. Девушка с улыбкой подставила лицо речному бризу, оттирая сажу с подбородка.

Даже дед Никифор, осторожно держась за туго перетянутые ребра, сбросил свой респиратор и со свистом выдохнул: — Ох, благодать... Выскочили из болотной удуши! Ну и гадость эта ваша Мора!

С берегового яра открывался вид на Вольный Затон.

Поселок-крепость раскинулся в широкой речной излучине. Затон был построен прямо над водой — на гигантских железных сваях и дубовых быках, окованных полосовой сталью, чтобы весенний ледоход не мог повредить строения.

Между свайными домами тянулись широкие деревянные мостки, по которым шагали люди. У многоярусных причалов покачивались сотни паровых фелюг, купеческих барж и плотов с лесом. Над крышами изб из мореной сосны высились трубы коптилен, выплевывавшие аппетитные столбы белого дыма. На высоких железных башнях развевались зеленые флаги Независимого Гильдейского Братства.

Вольный Затон был нейтральной территорией — местом, где отдыхали речные кормчие, бродячие Ловчие и независимые артели.

Святогор направил Буханку вниз по песчаному съезду.

На водяной заставе дежурный речной урядник — рослый мужик в кожаном бушлате с бронзовыми пуговицами — уважительно оглядел избитую, заляпанную дегтем, но свирепую броню Буханки.

— С южных просек прорвались, Ловчий? — спросил урядник, принимая дежурную пошлину в один серебряный целковый. — Говорят, в Чернолесье нынче Мора лютует?

— В Чернолесье чисто, — коротко ответил Святогор. — Свободный проезд.

Урядник оттиснул пропускной штамп, и Броне-Буханка гулко загрохотала шипованными колесами по дубовому настилу плавучего моста.

Святогор снял на три дня «Эллинг номер Семь» — изолированный двухэтажный каменный бокс у Нижней Пристани. Плата составила пять серебряных целковых, но бокс стоил каждого медяка.

На первом этаже располагался просторный, отапливаемый паровой трубой гараж с глубокой смотровой ямой и рабочей кузницей. На втором этаже находилась сухая, пахнущая сосновым тесом жилая горница с высокой кирпичной печью и широкими деревянными нарами.

Святогор загнал Буханку над ямой. Дизель затих с тяжелым, облегченным вздохом.

Первым делом растопили прилегающую к эллингу каменную баню. Горячая вода, пар от раскаленных голышей и дубовые веники смыли с героев всю грязь проклятого похода: въевшийся деготь, запекшуюся кровь культистов, серную копоть и угольную пыль.

Пока Марья и Тимка отмывались, Святогор привел из слободского подворья местную знахарку — бабку Марфу.

Старая, коренастая лекариха с въедливыми серыми глазами быстро осмотрела раненого деда Никифора. Старуха ощупала сломанное ребро, неодобрительно поцокала языком, но хватку Марьи похвалила: — Повязка добрая, девка на совесть стянула. Ребро срастется.

Марфа промыла рассеченное плечо Никифора целебным соком живокоста, густо замазала рану воск-елейной мазью и наложила поверх ребер жесткий корсет из вываренной воловьей кожи на тугих шнурках. Никифор заходился от боли, кряхтел и ругался, но едва корсет затянули — старик облегченно выдохнул. Боль спала, дыхание стало ровным.

— Вот так, дед, — шамкнула Марфа, забирая плату в три серебрушки. — Пей отвар на сосновых почках, тяжестей не поднимай — и через две недели будешь снова молотом махать.

На ужин трактирщик принес прямо в сухую горницу на втором этаже огромный чугунок с парной ухой из свежего речного сазана, пышный пшеничный хлеб, кусок соленого сала с чесноком и пузатый медный чайник с крутым сбитнем.

Экипаж сел за дубовый стол.

Впервые за много недель вокруг них не было ни звенящей Стыни, ни ядовитой Моры, ни шепота культистов. В горнице жарко трещали дрова в печи, на столе дымилась горячая еда, а за окном тихо и умиротворенно плескалась речная вода Вольного Затона.

На следующее утро в кузнице Нижнего Эллинга закипела работа.

Первый этаж наполнился звоном металла, свистом мехов и густым духом растопленного березового угля. Броне-Буханка стояла над смотровой ямой. На ее правом борту красовался глубокий, рваный шрам — след от удара двухметровой дисковой пилы Древосечца.

Дед Никифор сидел у горна на широкой скамье. Корсет из воловьей кожи намертво фиксировал сломанное ребро, не давая ране тревожить деда, а сам старик с удовольствием исполнял роль главного мастера-наставника.

— Выправляй, Святогор! — басил Никифор, указывая костяным пальцем на вмятину. — Наложи пятитонный домкрат прямо изнутри, под балку! Тимка, грей заклепки!

Работа шла сочно и слаженно.

Святогор установил внутрь салона гидравлический домкрат, навалился на рычаг. Металл со стоном и гулом поддался. Помятая рессорная сталь обшивки с клацаньем выпрямилась: БАМ-КЛАЦ!